Виктория Л. (yasnaya_luna) wrote,
Виктория Л.
yasnaya_luna

Category:

Лица одиночества



Несколько слов до

Первую часть записи я сделала, прочитав едва ли треть книги, и все последующие дни сверяла свои мысли с уже написанным, чтобы либо изменить текст, либо убедиться в цельности впечатления.

Тогда же нашлись работы американского художника-реалиста Эндрю Уайета (1917-2009), в полной мере соответствующие настроению романа.

Чтение продвигалось сложно и с большой неохотой, хотя изначально я надеялась проникнуться к главному герою хотя бы симпатией. Мне стало его жаль, и причина этого изложена в самом конце книги - в бегстве мальчика от отеческого жеста своего учителя. Ни полюбить, ни согласиться с романом я не могу, однако я благодарна ему за мое терпение и за ожидание, что в жизни Холдена Колфилда что-то может измениться к лучшему.

Часть 1
Стоя над пропастью

Нежелание общаться с книгой, идти с ней по дороге страниц еще не является конфликтом, и случайные собеседники, прощаясь, приподнимают шляпы и никогда не возобновляют знакомство.

Впрочем, иногда становится любопытным понаблюдать, мысленно делая пометки. Фокус не в великодушии, а в любопытстве: отчего-то же другие находят этого типа оригинальным, а то и честным малым.


"Ей-богу", "честное слово" - слыша такие присказки снова и снова, начинаешь сомневаться в искренности говорящего. Нарочно или нет, а он то ли врет, то ли приукрашивает. В шумной компании, под общий смех на это можно и внимания не обращать, но когда выслушиваешь чужую историю один на один, начинаешь постепенно раздражаться.

Теперь представьте, что собеседник – подросток. Он принимает важный вид, курит, заказывает такси, пытается вести себя вальяжно и свободно, а ему шестнадцать, его зовут Холден, и все его поведение со стороны выглядит смешным до грусти.

Этот мальчик, в котором есть правдивое, не наносное, по сути, не отличается от всех, кого высмеивает или критикует. Он отрицает их идеалы, поведение, их слова и жесты, но за этим не стоит эмоциональная и умственная зрелость. Холден – один из группы таких же школяров, не совсем бунтарь, нон-конформист, который просто недоволен лицемерием и при этом лицемерит сам. Что взамен? Отсутствие идеалов? Пускай. Идеи о собственной жизни? Ни разу.

Симпатию он испытывает к некоей Джейн, которая выстраивала рядком шашки в дамках, а любовь – к маленькой сестренке Фиби, которая пока что - просто прелестное и независимое создание, и к брату Алли, который был отличным парнем, куда лучше него самого. Есть еще старший брат-писатель, но он-то теперь в Голливуде - растрачивает талант.

Помните Палому из «Элегантности ежика»? Решительная юная особа не в ладах в окружающей действительностью: ее позиция была более очевидной и определенной – у девочки двенадцати лет.


Холден - подросток, который считает себя взрослым. Он рассуждает обо всем противнейшим образом – как будто назло. Как будто это его защитная реакция в мире, где можно пораниться сердцем. Паршивая овца в образцовой семье имеет право перебить все школьные окна. Потому что не стало Алли. Как это незрело и как мне грустно за этого глупого мальчика.

В нем есть хорошие звеньица, но этого мало, потому что сейчас несогласие с миром благополучия, «правильности» остается позерством. Мизантропию он культивирует в себе сознательно, цинизм натягивает как красную кепку, купленную в Нью-Йорке. Что-то же можно с этим сделать сейчас, пока еще можно.

Дело в том, что циник бывает очаровательно остроумным и независимым. Мизантроп – здравомыслящим и в равнодушии проявляющим больше гуманности, чем какой-нибудь сентиментальный болтун. Но два этих явления вместе превращают человека в мерзкого типа.

У Холдена Колфилда, впрочем, есть и другая проблема – навязчивое повторение собственных фраз – неприятнейший феномен, наводящий на мысль о психической нестабильности. Психиатры называют это палилалией.

А я просто не доверяю таким людям, особенно писателю Джерому Сэлинджеру.


Часть 2
«Мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь...»

***
Иные о детях заботы –
не в первый пошли уже класс…
Ребята взрослеют – и что-то
навеки уходит от нас.

Как дорог их голос звенящий,
как смех их
терять тяжело
в том мире, который все чаще
из душ выдувает тепло.

Люблю эти чуткие лица,
Горячую сбивчивость фраз…
Ведь все-таки
в детях таится
все то, что не вышло из нас;
и глажу я стриженый ежик,
и слушаю слово детей –
не знающих наших дорожек,
извилистых наших путей.

Какая-то песня допета,
Она не вернется уже,
какая-то гаснет планета,
что свет приносила душе…
С.В. Ботвинник



В Холдене даже узнаешь себя – всегда мельком: в привычке говорить «до смерти раздражает» по любому поводу, в нежной иронии по отношению к малышам, - но в нем все утрировано, все чересчур, как если бы Сэлинджер выплескивал все свои детские обиды взрослым голосом. То, что писатель умеет говорить иначе, выясняется только в самом конце, когда мистер Антолини говорит:

«Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти».

Когда цитирует Вильгельма Штекеля:

«Признак незрелости человека - то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости - то, что он хочет смиренно жить ради правого дела».

И, наверное, это самые здравые слова за всю книгу. Они очень нужны Колфилду, но опоздали для меня. В четырнадцать лет я бы читала их юными глазами, и это было бы откровение, как в семнадцать – «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Баха, или Халиль Джебран – в девятнадцать. Впрочем, и тогда Сэлинджер, скорее всего, остался бы чужд.

Теперь же выстраиваются другие параллели. Стиль Райт-Ковалевой (переводчика романа) напоминает Гришковца, как будто тот строит из себя взрослого Холдена. Джером Сэлинджер сравнивается с современником – писателем Уильямом Сарояном, чьи произведения отличаются стройностью речи и отсутствием любого позерства. Это литература, которая эволюционировала от Брет Гарта, О’Генри, Марка Твена, но заговорила современно.


«Над пропастью во ржи» же – напротив, литература, отказавшаяся говорить: она завопила, опускаясь на низкий уровень, смешала антураж состоятельности с пижонскими манерами и бросила вызов мещанстве в границах собственного мещанского комфорта.

Фальшь внутри фальши. Бравирование никчемностью. Банальное стремление казаться взрослым и умным малым. Вот все поведение Холдена Колфилда. И проблема-то не в переходном возрасте, а в том, что за долговязой худой фигурой мальчишки неотвязно видится взрослый автор, который ведет себя точно так же.

«В самых обычных, усталых, бестолковых, обозленных, неотесанных, грубых или даже бесчестных людях я искал редкостные, добрые, забавные черты – и находил», - писал Сароян.

«Но иной раз я думаю: с радостью отдала бы острое словцо или изящный реверанс за друга, который остался бы со мной на субботу и воскресенье лет эдак на тридцать», - писал Рэй Бредбери.

Уже за несколько таких слов их начинаешь любить. В романе Сэлинджера такого нет – во всей череде событий, в каждой строчке его романа сквозит великое американское Одиночество.

Холден признается: «Я по природе трус. Я бы стоял и делал злое лицо».

И вдруг становится очевидно: все это уже было когда-то прочитано - написанное лучшим языком, со сложными и интересными по-человечески персонажами, близкое нашему духу и образу мыслей. Мысль до того странная, что какое-то время ее проверяешь внутри себя, присматриваешься и соглашаешься: «Герой нашего времени», Лермонтов.

«Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. <...> И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой».

«Я глупо создан: ничего не забываю, - ничего!»

«Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя».


Наконец:

«Мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь, во-первых, потому, что слушать менее утомительно, во-вторых, нельзя проговориться, в-третьих, можно узнать чужую тайну, в-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков».

Но, может быть, Холден тоже научится слушать и не убегать.
Tags: живопись, параллели, поэзия, рецензии/книги, цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 26 comments