Виктория Л. (yasnaya_luna) wrote,
Виктория Л.
yasnaya_luna

Categories:

"Оптимизм дается генетически"

Есть несомненное преимущество у кратковременной вынужденной бездеятельности - можно много читать, причем читать не развлекательное, а емкое, заставляющее оценивать с разных сторон собственное бытие, через большие истории учиться проживать сколько-нибудь осмысленно собственную жизнь.

Равнять ее с великим не имеет смысла - ростом, прежде всего внутренним, не вышла, но узнать великое необходимо - чтобы научиться распознавать в нем человеческую суть, не идеальную, не назидательную, но имеющую свои принципы и ценности. Даже титаны не совершенны, у них есть слабости, есть поводы для раскаяния, самокопаний, но оттого они и титаны: проживают такую же человеческую жизнь, повинуются тому же всевластному времени, шумят, буйствуют, спорят, а потом выходят один на один с вечностью. Зубр был таким - удивительнейшим, очаровывающим, тем, кого удача ловила за хвост - не баловала, но раз за разом выручала. Он всю жизнь будто следовал завету своего учителя, биолога Н.К. Кольцова: "Перевернуть жизнь, не дать ей залежаться - уже хорошо". Да жизнь и сама не давала ему залеживаться. У Даниила Гранина в документальном романе "Зубр" потрясающе об этом написано - на три сотни страниц мелким шрифтом, и того мало.


Зубр - это Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, потомок не одного старинного рода, человек, пришедший из девятнадцатого века и охвативший весь век двадцатый, причем не на задворках его, а в самой гуще, биолог, которому не нужен был диплом Московского университета (получил знания - довольно, это вам не бумажки), генетик, которому не присвоили ни одного звания, хотя имя его знали по всему миру, легенда, которую пытались низвергнуть, а она звучала вновь и вновь, живая, множащаяся в учениках, друзьях, соратниках. ЭнВе, Колюша, Зубр, Тим - прозвищ у него было много, они прирастали с юности, и он сам обожал давать прозвища, не видя в них ничего обидного - считал, что если нет для человека подходящего прозвания, то что это за человек, невыразительный какой-то.

И слабости у него были, и оптимизм через край, и интерес ко многому за пределами науки - к искусству, например. Судил он его по-своему, без оглядки на авторитетные мнения, переубеждать - бесполезно, но зато и сомневаться в любви невозможно. "Леонардо всерьез гениальный человек. Всерьез гениальный человек это - здоровый человек. Бывает такой масштаб личности, что не поймешь, человек это или бог". Врубеля почитал, Ван Гога, Стравинского любил, а Малера считал скучным. Устроил семинар для ученых по истории музыки и прочих искусств - чтобы в своих лабораториях они не застряли в дремучем свое состоянии по части гуманитарного образования.Был вольным во всем - в суждениях, в том, как держался с людьми, в том, как принимал свою судьбу. Легко ему от этого не была, да и судьба по головке не гладила - проверяла на прочность эту его вольность. "Вольность требует простора, пространства, полей, распаха неба и распаха души. Это более русское понятие, чем свобода". Зубр был русским до последнего своего гена, до самой глубинной мысли, потому и на Запад его не сманили - он не смог бы там работать, не хватило бы вольности родной безалаберной страны. Заплатил дорого.


Но это уже середина истории, а начало - это Московский университет, это имена корифеев, потом гражданская война, почти чудесная история спасения с сыпно-тифозном бараке, возвращение в Москву, становление советской науки, когда все было можно, потом двадцать лет работы в советско-германском институте на окраине Берлина, отказ в тридцать седьмом вернуться в СССР, война, во время которой он продолжал заниматься своими дрозофилами, а заодно спасал беглецов, остарбайтеров, русских, не русских - всех, кто обращался за помощью, пристраивал тех, кому некуда было деваться, выкраивал от своего пайка для тех, кто голодал, выправлял с коллегами документы евреям.

В антифашистскую борьбу как бы не ввязывался - планомерно занимался своей наукой, почитая это своей обязанностью, но на деле рисковал каждодневно и без колебаний. Ему потом ставили в вину, что он работал при фашистах, а он свой институт в Бухе, когда вовсю шла охота американцев за мозгами, не дал вывезти на Запад, сохранил вместе с тщательно подобранным штатом ученых - дождался советских войск. "Получилось, что русские воюют с фашистами, а американцы, союзники, тем временем воюют с русскими". Зубр же всегда - душой - оставался русским, советским гражданином, хотя двадцать лет не был на Родине.

"Нерв страха у него был, как у любого человека, но было другое мощное желание, которое подавляло страх, - быть самим собой. Он не мог с этим ничего поделать, как не мог стать ниже ростом. Обязательство перед Фомой, может, и состоит в том, чтобы не убояться".

Старшего сына, Дмитрия - друзья и домашние звали его отчего-то Фомой - потерял. Тот состоял в немецком подполье, родителей оберегал, ничего не рассказывал, хотя что тут скроешь. В сорок третьем его арестовали - он был предупрежден, но не сбежал, тоже чтобы спасти родителей. Под пытками никого из соратников не выдал, был отправлен в лагерь и погиб там во время восстания за несколько дней до прихода американских войск. Зубр от отчаяния запил - винил себя. А потом поднялся - надо было, было дело, были люди. Зубр был крепким: одну только живую жилу в нем сохрани, а выкарабкается. Боль сохранил внутри - не говорил об этом.


Д.Н. Тимофеев-Ресовский, старший сын Зубра

Его арестовали, этапировали в Москву, осудили как невозвращенца и отправили в Карлаг. Почти через год поисков его нашел Завенягин, легендарный директор Магнитки, понимавший значимость Зубра как ученого, Тимофеев был едва жив: солагерники на руках тащили его на работу, прислоняли к какой-нибудь стенке, и он пел, больше ничего уже не мог. А голос у него был дивный - бас. Ничего, в Москве откачали - такую волю к жизни ничем не возьмешь. Потом отправили на Урал - разрабатывалась атомная бомба, и нужно было противопоставлять ей биологическую защиту. Потом Миассово, потом Обнинск, каждый раз - по-новой: то тихая размеренная научная работа, то очередные препоны, недовольство тем, что этот, без регалий, с сомнительным прошлым, не прогибается, организует семинары, прокладывает научные маршруты и, как магнит, притягивает умы. Вот сила личности: доносы на него писали, один муравей - так тридцать лет кряду, а те, кто доносы получал, их игнорировали. А ученым Тимофеев был поразительным - широчайших знаний, всеобъемлющего интереса к симбиозу наук, с интуицией и памятью великолепными.

Себя - свою личность до малейшей черты - он после лагеря тоже сохранил. "Был так же свиреп, так же распахнут, так же увлекался и увлекал". Не озлобился, себе не изменил, убеждениям, натуре.

"Благополучный человек, он может позволить себе быть нравственным. А ты удержи свою нравственность в бедствии, ты попробуй остаться с той же отзывчивостью, жизнелюбием, как тогда, когда тебе было хорошо. Не раз возвращался Зубр к одному разговору, что происходил в камере, где он сидел, - разговору о непостыдной смерти. Боимся мы смерти, презираем ее, думаем о ней, не думаем о ней - все равно войдем в нее. К этому надо быть готовым всегда, значит, надо стараться держать в чистоте свою совесть. Смерть ужасна, когда ты умираешь со стыдом за годы, прожитые в суете, в погоне за славой, богатством. Нет удовлетворения, к моменту смерти ничего не осталось, не за что ухватиться, все рассыпается как пыль, не было добра, не было самопожертвования. Рассуждение его сводилось к тому, что о смерти надо думать. Проверять свою совесть мыслью о смертном часе".


Материальное Зубр и впрямь не ценил. И никогда ни о чем не просил - считал ниже своего достоинства. Собирал только одно - людей. Он не был идеальным героем, был диктатором, требовательным, беспощадным, особенно к чуши, зато обожаемым, концентрировавшим вокруг себя молодежь - потому что сам до конца оставался молод. В своих убеждениях непререкаемым был порой до грубости - потом неизменно этой грубости стыдился. Приключений по молодости имел предостаточно, куролесил, бедокурил, вытворял, всегда с юмором, всегда с жаждой нового, неизведанного, но всегда следовал какой-то своей, неосознанной, может, линии: верность совести и науке. Огонь был, а не человек.

Такую жизнь в одну книгу не уместишь, ее вообще не сохранишь иначе, чем "разобранной" душами его учеников: в образе мыслей, в афоризмах, даже манере речи. "Казалось, он тратил себя нерасчетливо. Ничего подобного! Это был, пожалуй, самый верный способ передать себя другим... Как он говорил, наше поколение должно все лучшее передать следующему, а там как получится".

И все же главное Гранин в своем романе ухватил. Документальный - значит, без выдумки, только факты, проверенные и перепроверенные в воспоминаниях разных людей, в архивах. Документальный - потому что подлинная жизнь всегда интереснее, емче художественного вымысла. Сам писатель придумал бы так или эдак, потому что логика повествования, а жизнь возьмет и вывернут все неожиданной стороной. Такую жизнь, как у Тимофеева-Ресовского не придумать, Гранин и не пытался.


Книга получилась потрясающая. Я читала, не отрываясь, а когда откладывала роман, начинала его пересказывать - и пока делала что-то по дому, и за обеденным столом, с любой точки, даже не к слову. Цитировать хотелось все подряд, ахать, смеяться, поражаться, сопереживать. Человечище. И не памятник ведь, а живой, сложный. "Несмотря на исключительную свою судьбу, Николай Владимирович был самым последовательным и энергичным оптимистом..." Зубром - из заповедных краев, случайно уцелевшим, толкнувшим вперед двадцатый век. Можно было бы сказать, что таких теперь не делает - их кует история в самые крутые свои повороты, но не скажу - не верю. В людей верю! И Зубр верил - естествоиспытатель, зоолог, генетик, радиоэколог, эволюционист, личность. Потому и был.

P.S. Это ж надо было заболеть, чтобы все это узнать!
Tags: история, настоящее, рецензии/книги, цитаты - часть 2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments