July 26th, 2009

Принцесса

Путь в Себастополис

Весь день слоняюсь по пустому дому, как сомнамбула, чувствуя ужасную слабость и апатию. Пытаюсь разобрать фотографии, но их так много.
Чемодан лежит раскрытый посреди коридора, требуя вытащить из него все привезенные книги и благоухающую аджику.

За окном собираются тучи, а я собираюсь хандрить до завтрашнего дня.
А завтра придется включаться в работу, написание доклада на конкурс, подготовку к следующему отпуску и посыланию всех и вся к черту, если только они попробуют сказать, что есть место лучше Колхиды, Анакопии или Диоскурии.

А пока начинаю выкладывать фотографии первых дней июля.
Где-то в окрестностях Гудауты:
Collapse )Дальше - больше.
Цветок

"Где вы, художники, где вы?"

В один из дней в Ботаническом саду рисовали студенты художественного училища. Они рассыпались стайками по всему парку - кто-то выбрал старую липу, кто-то мшистый ильм и магнолию суланжа, а эта девушка - пруд с тропическими кувшинками:

Collapse )
Кстати, у этих прудов снималась одна из сцен "Двенадцатой ночи" с Ларионовой и Лучко.
К сожалению, во время войны были утрачены многие сорта кувшинок и Виктория Регия.
Наша встреча - Виктория Регия:
Редко-редко в цвету...
До и после нее жизнь - элегия,
И надежда в мечту.
(И. Северянин)

Стало меньше дивных индийских лотосов с листами-чашами, в которых вода собирается серебряными каплями.



Видя всю красоту, красочность, пышноцветие Апсны, хочется повторять вслед за поэтом Николаем Асеевым о Сухуме:

Запах магнолий так плотен,
розы так влажно цветут -
сотням бы ярких полотен
быть нарисованным тут!

Цветок

Стихи о Сухуме

В. Каменский

ПРИБОЙ В СУХУМЕ

Н. Н. Евреинову

Берег - письменный стол.
Море - чернильница.

Каждый камень - престол.
Моя песня - кадильница.
Пой в прибой,
Прибивай перевейностью,
Волно-взвихренной лейностью.
Перевей волю амбра.
Моревун морегамбра.
Ббахх и ашрр -
И шшай -
Шам - м -
Шш - ш.
 
Берег - бисер ковер.
Море - синяя ткань.
Каждый камень - звукор
Моя песня - звукань.
Пой в прибой,
Прибивай пальмотрепетом.
Волно-взвинченным лепетом.
Перебурль волю амбра.
Моревун морегамбра.
Ббахх и ашрр -
И шшай -
Шам - м
Шш - ш.
Берег - дом в Генуэзском.
Море - воздух - вино.
Будто память о детском
Здесь живет Евреинов.
Пой в прибой,
Прибивай мудрокнижием,
Удивляй сценоближнем,
Перекрась театр амбра.
Моревун морегамбра.
Ббахх и ашрр.
И шшай -
Шам - м -
Шш - ш -
Берег - красная цель.
Море братство вравне.
Наша жизнь - карусель
В Кумачевой стране.
Пой в прибой.
Прибивай разудалое
Знамя буйное алое.
Передай миру амбра.
Моревун морегамбра.
Ббахх и ашрр.
И шшай -
Шам - м -
Шш - ш.

1922

Русалка

(no subject)

Однажды, во время путешествия по Кавказу, молодой поэт-футурист Василий Каменский составил формулу жизни в этих краях:

"Я всегда смотрю на небо и мне легко жить, – сказал поэт. – Смотрите и вы. Чаще смотрите и станет легко. На небе нет страданий, потому что на небе живут звезды, солнце, луна и все светят. Так будьте и вы светлыми и светите ярче друг другу, чтобы светлорадостно было жить на расцветной земле, чтобы не было горести, чтобы не было бессмысленной тоски – этой временной смерти».
Софи

Слышащий да услышит

Возможно, у кого-то из вас (и даже у многих) появится мысль или оформится фраза о моей непонятной "зацикленности" на Абхазии. Это слово очень болезненно задело меня сегодня, и несколько часов я возвращалась к мысли о том, почему один человек слышит другого искаженно и в короткой фразе прочитывает совсем не то, что в нее вложено.



У каждого из нас есть в этом мире место, которое зовется Родиной. Большой Родиной и малой Родиной. И разрыв с обоими для нас подчас труден и схож с нестерпимо ноющей рваной раной. В иных же случаях прощание происходит просто или напоминает боль тупую, которую можно заглушить.



Я не видела войны в самом страшном ее воплощении, но я помню утро 14 августа 1992 года, когда папа в камуфляже прибежал домой и сказал маме: "Танки в двух кварталах. Десять минут на сборы. Бери только ценные вещи и документы". Никто из нас (может, за исключением папы) не знал, что в прежний дом мы не вернемся.



Я помню, как через пару дней в Гудауте у нас останавливались солдаты и девочка-медсестра. Ее имя я так и не знаю. Она подарила мне зеркальце - одну из самых дорогих вещей для моего сердца. 14 декабря 1992 медсестра погибла в вертолете над высокогорным селом Лата.



Помню, как мама со слезами на глазах кинулась к папе, вышедшему по горам со своей группой из окружения. Папа пробыл с нами всего пару часов и опять отправился в бой. Я могу только догадываться, какое мужество проявил он, защищая нашу страну.



Помню горсть земли, завязанную в вышитую салфетку, которую мама спрятала в вещах за час до посадки на транспортный самолет с эвакуирующимися семьями российских военных.



Помню, как услышала уже в Москве по новостям, что через четыре дня война закончится. Я тут же стала складывать в сумку из-под парашюта свои нехитрые детские вещички.



Помню открытки с видами Абхазии и фотографии, приносимые и присылаемые друзьями и родственниками - осколки памяти о прежних днях. Слезы знакомой девочки, пришедшей в гости и вспомнившей в разговоре что-то о войне.



И первую поездку в Абхазию родителей в девяносто седьмом. И мертвые после четырех часов дня улицы Сухума в девяносто восьмом. И руины, и женщин с тачками на границе. И море, вечное море, поглотившее когда-то Диоскурию. И встречи, и собирание крупиц прежней жизни, и отчаяние людей, и их рассказы, и новый мир, который не хотел строиться. Новый мир ,который, как мне иногда кажется, просто-напросто агонизирует на руинах прежней Абхазии.



Помню, как в первый день в Сухуме ныла, что хочу домой, а мама, расчесывая мои косы, сказала твердо "Здесь твой дом!" И я поняла это как-то вдруг и начала запоминать каждую мелочь, которая была до войны и сохранилась после.



Помню и чувствую до сих пор гордость каждого нового всплеска возрождения, каждой новой надежды. И природу, которая заглаживает все - и разрушенные дома, и следы пуль на стенах, и даже могилы погибших ребят.



Тысячи людей были вырваны из налаженной, почти счастливой жизни. Самой обыкновенной жизни в самом обыкновенном, но лучшем из городов. Война все перемешала и изуродовала. Она заставила яснее понять, что такое Родина и что такое боль за нее.



Так что, пожалуйста, не называйте это зацикленностью. Мне не описать, как больно уезжать из земли, которая тянет тебя за все жилы, за все мыщцы назад. И не знать, смогу ли я жить среди изменившихся, других людей и терпеть, радуясь и страдая, и приносить столько же добра и пользы людям, сколько приносит мой отец день за днем.



Мне не объяснить, почему сейчас я плачу навзрыд, а по телефону говорю родителям, что у меня все замечательно. Почему весь вечер читаю воспоминания людей и выкладываю фотографии, и думаю, и собираю все-все-все и мучаюсь из-за этого слова "зацикленность".



Абхазия для меня не курорт и красивое место, не просто колыбель двадцатипятивековой истории. Это моя страна, которая находится на грани жизни и смерти. Которая в сотый раз пытается вырваться из болот. Мне очень страшно за нее и за всех, кого я люблю. Мне стыдно, что я не сделала для нее еще ничего.



И хотя бы здесь, в узком пространстве дневника я хочу выразить, как она прекрасна - без сравнения с другими уголками мира, не менее красивыми, не менее ценными, но чужими, потому что не там три поколения моей семьи любили и боролись. И в слове "чужой" нет ничего дурного - только попытка объяснить, что на другие места я всегда буду смотреть со стороны, а не изнутри.



Я не хочу никого задеть и ни в коем случае не переубеждаю в чем-то. Этот пост - не укор и не обида, а всего навсего просьба понять.



Ведь есть весь мир с его чудесами, которые стоит изведать, и есть Родина, которая единственна и куда возвращается рано или поздно каждый - сердцем, умом или телом. Родина, куда я пытаюсь вернуться с каждым новым рассказом о ней.