Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Роберт и Анастасия

Вместо предисловия

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.
1948
Вл. Соколов
Цветок

(no subject)


Из альбома The Art of Discoworld by Paul Kidby

"Леонард Щеботанский был совсем не старым. Он относился к тем людям, которые начинают выглядеть почтенными в возрасте тридцати лет и, вероятно, точно так же будут выглядеть в девяносто. И лысым, если говорить честно, он не был. Просто его голова выросла из волос и возвышалась над ними, как величественный каменный купол над лесом.

Идеи порхают по вселенной туда-сюда. Главная их цель – если у идей, конечно, есть цель – это попасть в нужный ум в нужном месте в нужное время. Они задевают нужный нейрон, возникает цепная реакция, и через короткий промежуток времени кто-то уже щурится от света телевизионных софитов, сам недоумевая, и как это он додумался продавать хлеб в первозданном, донарезанном, виде.

Леонард Щеботанский знал о существовании вдохновляющих идей не понаслышке. Одним из его ранних изобретений стал заземленный ночной колпак, который он придумал в надежде на то, что эти треклятые идеи перестанут оставлять раскаленные добела следы в его измученном воображении. Однако колпак почти не помогал. Леонард из личного опыта знал, как стыдно просыпаться на простынях, испещренных эскизами неизвестных осадных машин и новейших устройств для чистки яблок.

Род Щеботанских был достаточно богат, и молодой Леонард учился во многих школах, откуда вынес огромный мешок разнообразных знаний, несмотря на привычку пялиться в окно и зарисовывать полет птиц. Леонард Щеботанский относился к категории тех несчастных людей, чья судьба – пребывать в неизбывном восхищении миром, его устройством, вкусом, формой и движением…"

Терри Пратчетт, "К оружию! К оружию!"


Леонард Щеботанский и Мона Ягг в молодости
Цветок

(no subject)

"— Я‑то думал, все знают Леонарда Щеботанского. Он был несколько не в своем уме. Но невероятно гениален.
— Он был алхимиком?
<...>
— Леонард? О нет, он ни в какой Гильдии не состоял. Или же состоял во всех Гильдиях сразу. Это как посмотреть. Он многое успел. Он ХАЛТУРИЛ, если понимаешь, что я имею в виду.
— Не понимаю.
— Немного писал картины, возился с механизмами. Занимался всем подряд.
<...>
— А это, — махнул рукой Зильберкит, — формула… впрочем, тебе я могу сказать, она уже не является тайной… Это формула, как мы его называем, порошка №1. Сера, селитра и уголь. Используется в фейерверках. Любой дурак может сделать. Правда, выглядит она как‑то странно. Написана задом наперед.
— А вот это очень важно, — прошипел Дуббинс троллю.
— О нет, вспомнил, — тут же поправился Зильберкит. — Он же всегда так писал. Странный был человек, но очень, очень талантливый. Ты видел портрет Моны Ягг его кисти?
— По‑моему, нет.
<...>


— Ее зубы буквально следуют за тобой по всему залу. Поразительно. На самом деле некоторые утверждают, будто бы эти зубы преследовали их до самого дома.
Collapse )

Терри Пратчетт, "К оружию! К оружию!"
Ясная

Прохоровка

12 июля 1943 года в ходе Курской битвы под Прохоровкой произошло самое крупное танковое сражение в истории Великой Отечественной войны.

Сейчас здесь расположен музей-заповедник "Прохоровское поле", музей боевой славы, Звонница, Храм, многочисленные скульптурные композиции, образцы военной техники времен Великой Отечественной. Сейчас завершается оформление нового монумента и строится танкодром.

Это место красиво в самом высоком смысле - величием, простором, звенящей тишиной и историей. Здесь всегда дует ветер, и я ни разу не была в Прохоровке в совершенно ясную погоду.

О Прохоровке я рассказывала четыре года назад - вы можете посмотреть снимки того года в записи "Третье ратное поле" а сегодня мне хотелось бы уделить больше внимания мраморным горельефам Звонницы.

Collapse )
Цветок

"To End All Wars" // "Последняя война" (США, 2001)

Хотя день начался с солнечных лучей и стихотворения Асадова, поговорить я хочу о другом. Накануне вечером я посмотрела фильм Дэвида Каннингема "To end all wars" ("Последняя война"). Вторая мировая, солдаты шотландского полка попадают в японский плен, где, бесправные и в глазах японцев являющиеся существами низшей расы, пытаются выжить в тропических лесах на строительстве железной дороги.


Есть разные фильмы о войне, о плене, о мужестве, надежде, о том как теряется или сохраняется человеческое лицо. Масштабные полотна и истории отдельно взятых людей. Шедевры и рядовые картины. "Последняя война" - добротная работа, она выбивает несколько раз слезу, и даже титры зритель досматривает до самого конца - все кадры из лагеря военнопленных, лица людей, железная дорога, по которой и сегодня идет поезда, настоящая встреча спустя 50 лет одного из шотландцев с переводчиком из лагеря и ремарка "После войны Эрнест Гордон стал настоятелем часовни в Принстонском университете, Нагасе Такаши стал буддийским священником". Именно старые фотографии и это замечание - лучшее, что есть в фильме.

И именно в конце понимаешь, что это не просто экранизация романа, а попытка перенести на экран автобиографию человека, для которого милосердие было не простым словом, а достоинство стояло выше принципа "око за око". Его призванием было преподавание, и на фронт он отправился на фронт, потому что таков был долг перед родной страной и людьми. Поэтому и в плену его позиция отличается от той, которую выбрал майор Йэн Кэмпбелл. Зрителю показывают две чаши весов, две взгляда, каждый из которых правильный. Но если Эрнест Гордон высшей задачей видит непротивление злу насилием, то майор Кэмпбелл не согласен выживать, терпя, ждать, не действуя. Правильнее было бы сказать, что действуют оба: первый организует в лагере Jungle University, поддерживая в своих учениках жажду жизни в мире, второй поддерживает жажду свободы месяц за месяцем планирует побег, с отеческой болью осознавая ответственность за солдат, "своих мальчиков".

Кэмпбелл - как металлический прут, который не желает гнуться. Гордон - лоза, из которой создают корзины, нужные в труде. Кто из них прав, кто из них совершает ошибку? Какая идея выше: мыслить свободно, оставаясь пленным, или умереть на свободе и в борьбе, как того требует честь воина? Ответа нет, есть только предел человеческой стойкости, точка, после которой слезы злости становятся слезами утраты. Или и такого предела нет, и эти слезы отпустят пружину милосердия, когда закончится война, эта чудовищная бойня?

Я не верила этом фильму, несмотря на очень хороших актеров и их игру. Поэтому старые черно-белые снимки на титрах были откровением: это было. Но не так. Не так. И дело не в самой истории, а в том, что ее пересказ режиссеру не удался настолько, чтобы в душе поднялось огромное чувство свободы, понимание чести во имя гуманности, чтобы из-за слез сводило скулы. Этого не было, потому что за рядом разумом должно всегда стоять сердце.

И мне на ум приходила сцена из "Чистого неба", где герой Урбанского бросает из сердца слова: "Виноват в том, что полумертвого взяли в плен. Виноват в том, что я бежал, а меня поймали и собаками рвали на мне мясо! Виноват в том, что я не подох с голоду, виноват в том, что меня не пристрелили и не сожгли в печи". И этому веришь. Веришь, когда в другом фильме в лагере героиня Людмилы Касаткиной кричит своему ребенку "Помни имя свое". Потому что это было пропущено через кровь.

А "Последняя война" - рассудочная добротная работа, в которой, видя пот и кровь, думаешь о гриме, а не о персонажах, наблюдая за работой пленных, ждешь оклика "Обеденный перерыв, ребята".

Впрочем, я ведь и не ждала шедевра. Может, потому что американский фильм о шотландской чести - заведомо неправдоподобная идея.
Collapse )
Барбра Стрейзанд

Мемориальный комплекс "Курская дуга"

Огромное небо, то суровое, то приветливо яркое, распростерлось над этой землей.
И не поверить, сколько в ней крови, сколько ржавого металла, убившего тысячи людей, сколько памяти, которая прорывается словами и никогда не будет высказана до конца иначе, чем молодыми побегами пшеницы и ржи, растущих на полях сражений.


1. На переднем плане: Памятник советским героям-танкистам


***
Здесь, под Белгородом, в сорок третьем,
Смерть презрев, по сигналу атаки
Шли солдаты наши в бессмертье,
Становились бессмертными танки.
И. Чернухин

2. Вечный огонь.


Collapse )
Софи

Слышащий да услышит

Возможно, у кого-то из вас (и даже у многих) появится мысль или оформится фраза о моей непонятной "зацикленности" на Абхазии. Это слово очень болезненно задело меня сегодня, и несколько часов я возвращалась к мысли о том, почему один человек слышит другого искаженно и в короткой фразе прочитывает совсем не то, что в нее вложено.



У каждого из нас есть в этом мире место, которое зовется Родиной. Большой Родиной и малой Родиной. И разрыв с обоими для нас подчас труден и схож с нестерпимо ноющей рваной раной. В иных же случаях прощание происходит просто или напоминает боль тупую, которую можно заглушить.



Я не видела войны в самом страшном ее воплощении, но я помню утро 14 августа 1992 года, когда папа в камуфляже прибежал домой и сказал маме: "Танки в двух кварталах. Десять минут на сборы. Бери только ценные вещи и документы". Никто из нас (может, за исключением папы) не знал, что в прежний дом мы не вернемся.



Я помню, как через пару дней в Гудауте у нас останавливались солдаты и девочка-медсестра. Ее имя я так и не знаю. Она подарила мне зеркальце - одну из самых дорогих вещей для моего сердца. 14 декабря 1992 медсестра погибла в вертолете над высокогорным селом Лата.



Помню, как мама со слезами на глазах кинулась к папе, вышедшему по горам со своей группой из окружения. Папа пробыл с нами всего пару часов и опять отправился в бой. Я могу только догадываться, какое мужество проявил он, защищая нашу страну.



Помню горсть земли, завязанную в вышитую салфетку, которую мама спрятала в вещах за час до посадки на транспортный самолет с эвакуирующимися семьями российских военных.



Помню, как услышала уже в Москве по новостям, что через четыре дня война закончится. Я тут же стала складывать в сумку из-под парашюта свои нехитрые детские вещички.



Помню открытки с видами Абхазии и фотографии, приносимые и присылаемые друзьями и родственниками - осколки памяти о прежних днях. Слезы знакомой девочки, пришедшей в гости и вспомнившей в разговоре что-то о войне.



И первую поездку в Абхазию родителей в девяносто седьмом. И мертвые после четырех часов дня улицы Сухума в девяносто восьмом. И руины, и женщин с тачками на границе. И море, вечное море, поглотившее когда-то Диоскурию. И встречи, и собирание крупиц прежней жизни, и отчаяние людей, и их рассказы, и новый мир, который не хотел строиться. Новый мир ,который, как мне иногда кажется, просто-напросто агонизирует на руинах прежней Абхазии.



Помню, как в первый день в Сухуме ныла, что хочу домой, а мама, расчесывая мои косы, сказала твердо "Здесь твой дом!" И я поняла это как-то вдруг и начала запоминать каждую мелочь, которая была до войны и сохранилась после.



Помню и чувствую до сих пор гордость каждого нового всплеска возрождения, каждой новой надежды. И природу, которая заглаживает все - и разрушенные дома, и следы пуль на стенах, и даже могилы погибших ребят.



Тысячи людей были вырваны из налаженной, почти счастливой жизни. Самой обыкновенной жизни в самом обыкновенном, но лучшем из городов. Война все перемешала и изуродовала. Она заставила яснее понять, что такое Родина и что такое боль за нее.



Так что, пожалуйста, не называйте это зацикленностью. Мне не описать, как больно уезжать из земли, которая тянет тебя за все жилы, за все мыщцы назад. И не знать, смогу ли я жить среди изменившихся, других людей и терпеть, радуясь и страдая, и приносить столько же добра и пользы людям, сколько приносит мой отец день за днем.



Мне не объяснить, почему сейчас я плачу навзрыд, а по телефону говорю родителям, что у меня все замечательно. Почему весь вечер читаю воспоминания людей и выкладываю фотографии, и думаю, и собираю все-все-все и мучаюсь из-за этого слова "зацикленность".



Абхазия для меня не курорт и красивое место, не просто колыбель двадцатипятивековой истории. Это моя страна, которая находится на грани жизни и смерти. Которая в сотый раз пытается вырваться из болот. Мне очень страшно за нее и за всех, кого я люблю. Мне стыдно, что я не сделала для нее еще ничего.



И хотя бы здесь, в узком пространстве дневника я хочу выразить, как она прекрасна - без сравнения с другими уголками мира, не менее красивыми, не менее ценными, но чужими, потому что не там три поколения моей семьи любили и боролись. И в слове "чужой" нет ничего дурного - только попытка объяснить, что на другие места я всегда буду смотреть со стороны, а не изнутри.



Я не хочу никого задеть и ни в коем случае не переубеждаю в чем-то. Этот пост - не укор и не обида, а всего навсего просьба понять.



Ведь есть весь мир с его чудесами, которые стоит изведать, и есть Родина, которая единственна и куда возвращается рано или поздно каждый - сердцем, умом или телом. Родина, куда я пытаюсь вернуться с каждым новым рассказом о ней.
Цветок

Апсны!

Прочь, война, прочь!
9 августа с берега были слышны разрывы снарядов в Кодорском ущелье. У некоторых началась истерия. У нас в крови была твердая уверенность - все будет в порядке.
Звонки неслись весь день - из разных уголков из страны, от друзей. знакомых, соотечественников. Откуда они брали наши номера - загадка, но за нас переживали все. И мы не собирались паниковать.
Я. как и моя семья, знала твердо - мы никуда не уедем, что бы ни случилось. Здесь - дом, Родина, надежда. Здесь - мои родители, моя семья и все. что мне дорого.
Ночью 10 августа большой десантный корабль выгрузил военную технику и миротворцев. Утром, около половины седьмого, колонна проследовалапо улице Лакоба: сначала грузовики с боеприпасами и миротворцами, потом колонна тяжелой техники. На глаза наворачивались слезы.
За нами - Россиия, а под нашими ногами - наша земля. Апсны - страна души, Богом данный край. который устал от войны.
Страх был. Он записан у всех, кто однажды лишился мира, в крови - горем, болью, надеждой. В минуту, когдамы смотрели на колонну техники, страх жалил где-то у основания позвоночника, заставлял поднять глаза с застывшими слезами.
Годость клокотала в гортани, расширяла легкие, обжигала лицо. Гордость за Россию, за решительный шаг и, в первую очередь, за ребят, за этих красивых, молодых. сильных и прмых, как кипарисы, как сама справедливость.

"До свидания, мальчики!
Мальчики!
        Поскорей возвращайтесь назад".

В руках не было даже цветов - в минуту, когда танки остановились на несколько минут, мы возвращались с берега. А так хотелось подарить их тем, кто отправлялся зашщищать нас. Было только благословение, взмах руки и улыбка. Господи, сохрани их всех! Пусть будут живы, пусть возвращаются домой.

12 августа. Впервые за 160 лет Кодорское ущелье полностью перешло под контроль абхазской стороны. Операция была завершена. Грузинские войска струсили, бежали. Америка проиграла. Россия блестяще восстанавливает позиции на мировой политической сцене.
Все ждут официального признания независимости Абхазии и Южной Осетии.

Сегодня, 21 августа в полдень на Площади Свободы начался всенародный сход в поддержку независимости нашей страны. Около 47 тысяч человек, мазки белого, зеленого и красного на ярко-голубом фоне - это флаги развевались в воздухе. Национальное самосознание - вот что определяло настроение людей в эти два часа гордости.

Мы держали транспаранты, мы кричали ура, мы верили. Теперь история должна изменить свой ход.

"Имя твое - птица в руке,
Имя твое - льдинка на языке..."

Этот романс на стихи М. Цветаевой - один из моих любимейших. Но раньше у меня не было этого имени-"серебряного бубенца". Теперь это имя открылось:
"Имя твое - пять букв".
Имя твое - Апсны.

Я люблю тебя, моя земля!






Президиум:

А это один из тех. кто следил за безопасностью на площади:

Ну и ваша покорная отдыхающая... правильнее сказать - строптивая отдыхающая: