Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Роберт и Анастасия

Вместо предисловия

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.
1948
Вл. Соколов
Цветок

"Оптимизм дается генетически"

Есть несомненное преимущество у кратковременной вынужденной бездеятельности - можно много читать, причем читать не развлекательное, а емкое, заставляющее оценивать с разных сторон собственное бытие, через большие истории учиться проживать сколько-нибудь осмысленно собственную жизнь.

Равнять ее с великим не имеет смысла - ростом, прежде всего внутренним, не вышла, но узнать великое необходимо - чтобы научиться распознавать в нем человеческую суть, не идеальную, не назидательную, но имеющую свои принципы и ценности. Даже титаны не совершенны, у них есть слабости, есть поводы для раскаяния, самокопаний, но оттого они и титаны: проживают такую же человеческую жизнь, повинуются тому же всевластному времени, шумят, буйствуют, спорят, а потом выходят один на один с вечностью. Зубр был таким - удивительнейшим, очаровывающим, тем, кого удача ловила за хвост - не баловала, но раз за разом выручала. Он всю жизнь будто следовал завету своего учителя, биолога Н.К. Кольцова: "Перевернуть жизнь, не дать ей залежаться - уже хорошо". Да жизнь и сама не давала ему залеживаться. У Даниила Гранина в документальном романе "Зубр" потрясающе об этом написано - на три сотни страниц мелким шрифтом, и того мало.


Зубр - это Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, потомок не одного старинного рода, человек, пришедший из девятнадцатого века и охвативший весь век двадцатый, причем не на задворках его, а в самой гуще, биолог, которому не нужен был диплом Московского университета (получил знания - довольно, это вам не бумажки), генетик, которому не присвоили ни одного звания, хотя имя его знали по всему миру, легенда, которую пытались низвергнуть, а она звучала вновь и вновь, живая, множащаяся в учениках, друзьях, соратниках. ЭнВе, Колюша, Зубр, Тим - прозвищ у него было много, они прирастали с юности, и он сам обожал давать прозвища, не видя в них ничего обидного - считал, что если нет для человека подходящего прозвания, то что это за человек, невыразительный какой-то.

И слабости у него были, и оптимизм через край, и интерес ко многому за пределами науки - к искусству, например. Судил он его по-своему, без оглядки на авторитетные мнения, переубеждать - бесполезно, но зато и сомневаться в любви невозможно. "Леонардо всерьез гениальный человек. Всерьез гениальный человек это - здоровый человек. Бывает такой масштаб личности, что не поймешь, человек это или бог". Врубеля почитал, Ван Гога, Стравинского любил, а Малера считал скучным. Устроил семинар для ученых по истории музыки и прочих искусств - чтобы в своих лабораториях они не застряли в дремучем свое состоянии по части гуманитарного образования.Был вольным во всем - в суждениях, в том, как держался с людьми, в том, как принимал свою судьбу. Легко ему от этого не была, да и судьба по головке не гладила - проверяла на прочность эту его вольность. "Вольность требует простора, пространства, полей, распаха неба и распаха души. Это более русское понятие, чем свобода". Зубр был русским до последнего своего гена, до самой глубинной мысли, потому и на Запад его не сманили - он не смог бы там работать, не хватило бы вольности родной безалаберной страны. Заплатил дорого.


Collapse )

P.S. Это ж надо было заболеть, чтобы все это узнать!
Цветок

"Альтист Данилов": наука и жизнь

Я давным-давно дочитала роман Владимира Орлова, но у меня осталось два листа заметок о занятных деталях: бытовых и высоких. "Альтиста Данилова" сравнивают все больше с "Мастером и Маргаритой" Булгакова: Москва, чертовщина, искусство любовь и честь. Мне же кажется, что эти книги совершенно разные, и "Данилов" - мягче и добрее. Я бы назвала его энциклопедией советских семидесятых - она, безусловно, уступает пушкинской "энциклопедии русской жизни" содержанием и глубиной, но столь же интересна для любопытного читателя. Бытописание соседствует с новинками книгоиздательства, мимолетные фразы - с аллюзиями, и все это так или иначе характеризует человека того времени.

Я бы хотела выделить несколько блоков комментариев - касательно музыки, Японии и разрозненных фактов. А сегодня давайте поговорим о науке (насколько это под силу обывателям).
Collapse )
Цветок

Уильям Батлер Йейтс. Строй чувств

     © Перевод Антона Нестерова

Отличие литературы от практических руководств и научных трудов в том,
что та создается, дабы облечь плотью слова некий строй чувств, подобно тому,
как тело облекает незримую душу; и если литература призывает к себе на
службу логику доказательств, ту или иную теорию, кладези эрудиции,
утонченную наблюдательность, если кажется, что, отстаивая или ниспровергая
то или иное мнение, она доходит в своем рвении до известной горячности, -
все это преследует одну-единственную цель: тем вернее вовлечь нас в
пиршество чувств. Полагаю, что тот или иной строй чувств, то или иное
состояние души есть слуги и вестники Владыки Всего: боги древности, все еще
обитающие на своем скрытом Олимпе, или ангелы более близкой нам эпохи, что
восходят и нисходят по сияющей лестнице; а логика доказательств, теории,
эрудиция и наблюдательность автора - лишь "развоевавшиеся бесенята", как
называл их Блейк, - они не более, чем иллюзии нашей видимой преходящей
жизни, и должны служить тому или иному строю чувств, иначе нам не вкусить
вечности. Все, что можно увидеть, измерить, объяснить и понять, все, чего
можно коснуться , о чем можно спорить - для художника, наделенного даром
воображения, - лишь средство: он принадлежит жизни незримой, являя нам
каждый раз ее новое - и все же древнее - воскрешение. Мы вновь и вновь
слышим о том, что художнику следует обуздывать свои фантазии доводами
рассудкука, но единственное ограничение, которое ему и впрямь следует
принимать в расчет, - таинственный инстинкт, заставлющий его творить,
научающий его прозревать бессмертный строй чувств в смертных порывах,
непоколебимую надежду в обыденном честолюбии, божественную любовь в плотском
желании.


Ср. Быт. 28, 12: "И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх
ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней".