Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Роберт и Анастасия

Вместо предисловия

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.
1948
Вл. Соколов
Цветок

Ночь искусств-2019: театр и кино

Минувшие выходные были слишком длинными, чтобы уместить их в один пост, поэтому рассказ о прошедшей Ночи Искусств я размещаю отдельно.


Collapse )
Цветок

Архитектура и современность

Три дня подряд я слушала лекции Максима Борисовича Атаянца. Это петербургский архитектор, историк архитектуры, художник, и прошлой зимой мне уже посчастливилось побывать на его лекции об архитектурных параллелях Пальмиры и Санкт-Петербурга. В этот раз разговор снова возвращался к древнему сирийскому городу, но темы лекций были намного шире.


(Фото утащено со страницы Выставочного зала "Родина". Автора этого текста вы легко узнаете.)

В четверг лекция была посвящена вечному городу - Риму, и была такой увлекательной, что лишний раз не хотелось даже просто шевелиться, чтобы не развеять чары. Только подумайте, как это удивительно и интересно: видеть одновременно панораму современного Рима и с тех же ракурсов Рим, каким он был в начале нашей эры, в Средневековье и в эпоху Возрождения, прослеживать в современной застройке следы античной планировки, осознавать, что многие здания построены на фундаментах древних театров, арен, храмов, что недостающие теперь стены Колизея все еще там, в Риме, только использованные для строительства других его зданий. Рассказывалось и о коллапсе цивилизации, и о том, как умирают города, как они возрождаются, как сохраняются в первоначальном облике благодаря природным катаклизмам или исчезают почти бесследно. Почти, потому что даже трава, прорастающая там, где когда-то была кладка на известковом растворе, будет отличаться по цвету от травы, выросшей рядом, не на фундаментах умерших городов.

Кто-то из слушателей озвучил тот же вопрос, который интересовал меня: художественная ценность Алтаря Отечества. Это поразительно громоздкое эклектичное сооружение посреди Рима, но, по мнению лектора, проблема его - не в бесталанности архитекторов, поскольку те же специалисты строили прекрасные здания до и после, а в том, что от них требовалось создать что-то сколько-нибудь сносное в, цитирую, ублюдочное время, и мы живем в точно такое же время. Паола Волкова называла это обнулением культуры, а Максим Борисович Атаянц предположил, что мы находимся на пороге очередной гибели цивилизаций.

Пятничная лекция продолжила эту тему. Она была не такой чарующей, как первая, но чрезвычайно актуальной: архитектура и варварство. И вот тут речь шла не только о разрушении античного мира племенами готов и гуннов, не только о поразительных временах, когда не представлявшие никакого интереса для итальянцев мраморные статуи пережигались на известь, не только о разграблении Византии, но и о нашем времени, когда была практически утрачена Пальмира, которую взрывали сознательно, тщательно, декларативно. И в наших собственных городах варварство - признак времени. При том, что лектор обладает прекрасным чувством юмора, о Пальмире он рассказывал чрезвычайно серьезно, и слушать и смотреть снимки до, во время и после разрушения было горько до слез и страшно. Это довольно личная тема для Максима Борисовича, поскольку он не только много изучает римскую архитектуру, блестящим образчиком которой служил античный город, но и воссоздает с командой таких же энтузиастов подробнейшую, детализированную трехмерную модель одного из взорванных пальмирских храмов, необходимую для последующего восстановления самого здания. Варварству каждый из нас может противостоять по-своему, и возвращение античной красоты - способ этого архитектора.

После второй лекции вопросов была масса: от современного искусства до баланса между сохранением исторической застройки и современной архитектурой и далее до влияния индивидуального жилищного строительства на развитие города. И именно эти вопросы оказались логическим мостом к третьей встрече, посвященной современной архитектуре. Было озвучено многое из того, к чему я пришла и в собственных рассуждениях, но узнала я и то новое, что мне как жителю современного города интересно, хотя я и не специалист в градостроении. Речь шла о том, к примеру, что крупные торговые центры в городской черте убивают жизнь города, замыкая ее на себе, лишая районы жизни, которую обеспечивает разбросанная по городской среде мелкая коммерция: кафе, отдельные магазинчики, места, где люди могут провести время, перемещаясь в свободном, не замкнутом пространстве.

Услышали мы и о получивших бесконечное множество архитектурных премий проектах жилых районов с регулярной застройкой, в которых создавалась совершенно деструктивная жилая среда. Такие районы были впоследствии или снесены, или подвергнуты глобальному перепроектированию. (Вспомнить хотя бы документальный фильм "Гражданин Джейн", где речь шла о противодействии подобным типовым "гетто".) Беспорядочно строящиеся многоэтажные "человейники" - не есть хорошо. Человеку необходимо защищенное пространство, двор, улица, район, где он будет жить, а не помещаться на ночь в ячейку и утром в такое же ячейке-машине отправляться бог весть куда на работы. Город - это единая живая материя, которой для здорового развития нужно не зонирование на спальные районы, рабочие зоны и мега-моллы, а гармония разных жизненных сфер без механистичности и монотонности.

Комфортную же среду определить довольно просто: если человек может прогуливаться по окрестностям минут тридцать-сорок просто так, получая удовольствие от пространства, то все уже более-менее в порядке. Нам необходимы новые ракурсы, а не бесконечно-ритмичные линии, необходимо что-то меняющееся в процессе нашего движения - изгибы улиц, арочные просветы, изменения ландшафта, разные фасады и здания, подчеркивающие городское пространство, созидающие его и из него прорастающие, а не убивающие город как единый организм.

Далее: не может быть простого калькирования архитектуры для новой местности - архитектура должна быть ее продолжением. Современная же архитектура - это, за редким исключением, уже не искусство, а функционал, когда определяющими являются квадратные метры, а не цельные здания. Так, невозможно украсить здание без привязки к общей концепции - украшения станут чужеродными заплатками. И нельзя по дешевке, как это сейчас повсеместно принято, повторить смелое и выдающееся архитектурное решение, потому что даже минимализм, если это произведение искусства и действительно творение архитектора, а не анонимного бюро, стоит баснословно дорого.

И так далее, и так далее, и так далее - множество интересных и важных аспектов. Эти двухчасовые лекции, несомненно, обогатили меня – пафосно звучит, но именно с таким чувством я выходила из зала.

Я никогда, кстати, не задумывалась о том, что для человека место его жительства является, по сути, началом координат, центром мира, и все остальное пространство он отмеряет от своего дома, а если переезжает на новое место, то вскоре и точку эту мысленно перемещает следом за собой.
Цветок

(no subject)

Все такое белое, свежее, чистое и радостное кругом!

А я вся мокрая от снега, потому что три часа пешком путешествовала по городу. К половине первого заявилась на работу и уже устала. По пути встретила прошлогодних своих знакомцев - коренастого пса черно-мохнатой породы и его рыжего кошачьего друга. Кстати, они не любят фотографироваться - за год у меня сколько-нибудь прилично не получился ни один кадр.


Сегодня же я получила приглашение от классной руководительницы на празднование двадцатипятилетия моей последней школы. Это значит, что я 25 лет назад поступила туда в 3 "Б" класс! Уму непостижимо. А когда я училась в предыдущей школе, она тоже отмечала четвертьвековой юбилей и казалась мне, восьмилетке, чуть ли не древней.


А вчера я была на курсах, устала очень, но было интересно. Нас немного нацеливают на коммерческую съемку, хотя и предлагают самим решить, что нам интересно и какова наша цель в фотографии. В самом начале трудно понять, получится ли у меня что-либо в портретной съемке, но в целом мне всегда был интересен повседневный репортаж, как на работах Картье-Брессона, и люопытные "подсмотренные" у природы и мира мгновения, т.е. вообще - возможность наблюдать за жизнью, а не режиссировать ее. Но мне всегда следовало научиться именно последнему. :)


Вечером иду на лекцию искусствоведа Третьяковской галереи "Букет императрицы" про символику цветочных натюрмортов в русском искусстве XIX века, а пока выкраиваю минутки, чтобы почитать роман Уинифред Уотсон "Один день мисс Петтигрю". Я сегодня забрала его в книжном и, соскучившись по европейскому чтению, тут же, в автобусе, принялась за чтение. Я надеюсь, что книга окажется даже лучше, чем снятый по ней фильм, а фильм просто великолепен.

К слову, смотрел кто-нибудь нового "Щелкунчика"? Судя по трейлеру, это китч ужасающий, причем замешанный на попытке повторить "Алису" Тима Бертона, что странно и неуместно для сказки Гофмана. И еще набившая оскомину толерантность в виде чернокожего Щелкучика.


А вот радуга, которую мы видели из окна рабочего кабинета в морозный и солнечный понедельник:


Завтра я буду замешивать тесто для рождественских пряников, а послезавтра у нас с родителями праздничная семейная фотосессия. Я не жду ничего сверхественного и никак особенно не готовлюсь, но буду рада, если получатся хорошие фотографии.
Красавица и Чудовище

"Вам легко — вы учительница": об экранизации романа Бел Кауфман

И пусть в аду свои законы,
Их не изменишь на ходу.
Скажи ей нежно, Персефона:
«Не так уж страшно здесь в аду».

Эдна Миллей, из стихотворения "Молитва Персефоне"

В 1967 году вышла киноверсия романа Бел Кауфман "Вверх по лестнице, ведущей вниз", и это оказались совсем не знакомые нам шестидесятые, не похожие на романтическую черно-белую мечту советских кинофильмов. Другая музыка, другое настроение, другая тема, другие улицы и люди. Никаких физиков и лириков, во всяком случае пока, в пределах одного отстающего класса государственной школы Нью-Йорка. И дети ведут себя в классе ужасно - ни малейшего представления о дисциплине. Но все же это дети, и это школа, и универсальные проблемы, с которыми можно столкнуться по обе стороны океана.


Фильм похож и не похож на книгу. У него чуть-чуть другое настроение, но это "чуть-чуть" я спишу на время - читатель двадцать первого века вряд ли может точно представить атмосферу американских школьных шестидесятых, интонации и даже просто облик тогдашних школьников. Да и передать сумбур записок и школьных бумаг, жизнь ребят, у которых только-только стало получаться открываться и открывать мир в своих корявых строчках, чувство юмора, с которым ведут переписку педагогов, искренность писем мисс Баррет к подруге с помощью киноязыка почти невозможно, не нужно - для этого уже есть книга. Фильм не говорит дословно, он сокращает, добавляет нюансы, меняет местами детали и оставляет главное. Например, триумф Хосе Родригеса на литературном суде, напомнившем вдруг суд над Евгением Онегиным, устроенный в "Двух капитанах" Каверина. Неприятие Эдди Уильямсом лицемерной "интеграции" чернокожих в мир "процветающих" белых американцев. Тяготы первой, совершенно глупой с точки зрения взрослого, любви Алисы, когда так важно поговорить с кем-то из этих же вечно занятых взрослых. Молчаливый бунт Джо Фероне, давно повзрослевшего и знающего о чертовом мире больше наивной училки и при этом все еще юного, глупого, влюбленного. "Не волнуйтесь, я свое образование уже получил, но вовсе не из ваших учебников", - так он пишет в сочинении. Но если бы крикнул, то о другом.


Джо ведь сам не понимает эту влюбленность - едва ли больше, чем Алиса, влюбленная в учителя литературы. Он дает себе объяснения, полагаясь на взрослый опыт, и понимает не то и не так. Ведь он все еще ребенок, не привыкший доверять. И эта белая рубашка - трогательная, торжественная, открывающая в этом бунтаре что-то совершенно новое, и мужское, и очень детское. "Я всего-лишь хочу сделать что-то для этого ребенка. Медсестра говорит, что нельзя трогать раны... Я даже не могу найти раны, я не знаю, где они", - говорит в фильме Сильвия. Вот же они, белые от боли, одиночества и необходимости постоянно сцеплять зубы!..

В книге Сильвия, взволнованная встречей, пишет подруге: "Я собиралась рассказать тебе в точности, что же произошло. Но вот я пишу и в своем рассказе что-то отбираю, что-то опускаю, что-то усиливаю. Какой внутренний редактор водит моей рукой?" И в фильме, что-то восстановив (закрытые двери, свет и фразы), а что-то ослабив (пугающую мисс Баррет ноту страстности), показывают эту сцену совсем не так, как виделось мне при чтении. Возможно, все дело в цензуре или в том, что книжный текст всегда может быть прочтен по-разному, но дерзость Джо не вызвала в мисс Баррет сжимающей горло нежности, граничащей с любовью - той любовью, о которой на днях я прочитала у Богата: "Из состояния "для себя" человек должен перейти в состояние "для тебя", перенести цен личного существования из "я" в "ты". Истинная любовь - духовное материнство; раскрывается оно в вынашивании лучших частей души любимого человека, они вынашиваются с материнской самоотверженностью и материнским терпением".


И все же получилась хорошая сцена немного о другом, чуть менее взрослом, чуть более школьном. "Вот где они проводят восемнадцать часов в сутки, а нас - всего шесть. Почти не сопоставимые числа. 18 и 6. Вы заметили, что я сказала "почти"? Потому что вы не можете сдаться или бросить их, их уже слишком давно все бросили. Мы - их последний шанс... Может быть, и они - наш последний шанс". Это и был последний шанс, и мне казалось, когда я закрыла книгу, и кажется сейчас, что он не был упущен.

Это-то и объединяет кино шестидесятых: человеку под силу перевернуть планету, хотя бы маленькую под названием "Я сам", а другому человеку подарить ему вдохновение. "Она (истина) в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное - получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения - чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя", - вы помните, это из Грина.

"А на самом деле вы на нас плюете, как плюют на вас толстомордые смотрители этой тюрьмы", - бросает обвинение Джо. И снова Грин ему отвечает: "Когда начальник тюрьмы сам выпустит заключенного - тогда все поймут, как это приятно, как это невыразимо чудесно. Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и - вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим - значит, владеть всем".


"Как Персефона, я хотела сказать ему: милый, милый, «не так уж страшно здесь в аду». Я хотела ему это сказать, я хотела, чтобы он это знал. Но слов не было, были только мои руки на его лице" (Бел Кауфман, "Вверх по лестнице, ведущей вниз").
Красавица и Чудовище

Человек без прошлого

В третьей части романа "Атлант расправил плечи" есть замечательно романтический фрагмент, описывающие троицу главных "идеологов" разумного эгоизма на заре туманной юности:

"Видели бы вы их в университете, мисс Таггарт. Колоссальное различие в среде, которая их воспитала, но – черт побери эту среду! – они сошлись с первого взгляда, выбрав друг друга среди тысяч студентов. Франциско, богатейший наследник в мире, Рагнар, европейский аристократ, и Джон, человек, сотворивший, сделавший себя в полном смысле слова из ничего – ниоткуда, без родителей, без денег, без связей. Вообще-то он сын автомеханика с бензоколонки где-то на перекрестке дорог в Огайо, ушел из дома в двенадцать лет, чтобы самостоятельно пробиться в жизни, но мне его явление всегда представлялось в образе Минервы, богини мудрости, которая вышла из головы Юпитера взрослой и в полном вооружении… Хорошо помню день, когда впервые увидел их вместе. Они сидели на задних скамьях. Я читал спецкурс для аспирантов, очень трудный, настолько, что сторонние студенты редко захаживали послушать. А эта троица выглядела слишком молодо даже для первокурсников, тогда им было по шестнадцать лет, как я позднее узнал. В конце лекции Джон поднялся и задал мне вопрос. Вопрос был таков, что я как преподаватель был бы горд, если бы услышал его от студента, который шесть лет изучал философию. Он касался метафизики Платона и не пришел в голову самому Платону. Я ответил и пригласил Джона к себе в кабинет после лекции. Он пришел, а вместе с ним и вся троица, двоих других я увидел в приемной и тоже пригласил к себе. Я говорил с ними около часа, потом отменил все, что запланировал на этот день, и мы проговорили весь остаток дня" (Айн Рэнд, "Атлант расправил плечи", книга 3).


Зд. и ниже на фото: Дуглас Фэрбенкc, мл.

Это все восхитительно и красиво, но меня мучает один вопрос: а что сталось с семьей Джона Галта? Он захотел добиться большего в жизни и сбежал из дома. И дом его больше не интересовал? Он никогда не вспоминал о нем? Ему были не важны судьбы родителей?

Снова вспоминается "Великий Гэтсби" Фицджеральда:

"Он ко мне приезжал два года назад и купил мне дом, в котором я теперь живу. Оно конечно, нам нелегко пришлось, когда он сбежал из семьи, но я теперь вижу, что он был прав. Он знал, что его ожидает большое будущее. А уж как он вышел в люди, так ничего для меня не жалел".

Я, прочитав где-то, что Галт - самый яркий из созданных Рэнд персонажей, прояснила для себя, почему он, в отличие от Реардэна, Вайетта, Кена Деннегера, Франсиско Д'Анкония, совершенно меня не тронул: он слишком однозначный, одноцветный, слишком правильный. В нем нет сомнения - той важной его толики, которая делает человека живым. Нет страстности, хотя ее активно озвучивает автор. Даже прошлого нет, потому что вот эта ремарка об оставленном отчем доме похожа на маркетинговый ход кинокомпании, продвигающей новую звезду.


Джон Галт - это условность (и условный знак для посвященных), которая слышна с первых же страниц, и до последних страниц она остается таковой, и фигура настоящего "лидера забастовки" ничего не меняет. Будь эта фигура больше или меньше своего вербального отражения, будь у Джона проблески "небезгрешности" или, напротив, титанические планы, а не один спокойный протест, он стал бы интересен, вызывал бы споры или хотя бы любопытство. А так... как-то банально в его гениальность поверили мистер Томпсон и Ко, как-то уныло зазывали стать марионеточным диктатором, как-то весело провернули друзья его побег. И куда только целую эскадрилью приземлили?

Ах да, и еще Джон Галт - мальчишка. По-моему, он заигрался в свои идеи и толком не повзрослел.
Цветок

"У темного человека неинтересное молчание"

«Еще, Миша, когда у тебя будет сын, постарайся быть осторожным. Боюсь, что ты не сможешь. Но они всегда другие — я и ты, ты и он. Ты не сумеешь им руководить.

Первый человек, который от тебя полностью зависит, а ты не сможешь им руководить. В этом, наверное, заложено разнообразие людей. С этим невозможно жить, хочется наказать, заставить. Заставить можно, но лучше пусть он, как ты, найдет свою дорогу. Пусть он найдет основные знания: грамматику, математику, поведение. Он должен знать поведение среди людей. Он обязан сформулировать, чего он хочет от них и что он может дать им взамен, просто чтоб потребовать или подчиниться.

Образование помогает терпеть унижение.

Образование помогает переносить пытки.

Образование вызывает уважение даже в тюрьме.

Образование — значит жить дольше. Я не знаю, Миша, как это получается, но образованный человек живет намного дольше и лучше.

Я не сказал бы, богаче. Кстати, богаче без «т», а лучше — после «а» идет «ч».

Лучше — то есть с удовольствием.

Богатый созерцает, что он получает, а образованный сравнивает то, что видит, с чем-то внутри себя и не нуждается в лишнем. Ему легче проникнуть и понять другого.


То есть, Миша, образованный понимает темного человека, а темный не понимает образованного.

Темный ни разу в жизни не сказал слово «опровержение», или «трепетный», или «волнующий». Он даже не сказал: «Я с трудом пережил ваш отъезд, девушка». Миша, он женщине не оставит воспоминаний, потому что запоминаются не поцелуи, сынок, запоминаются слова.

У темного человека неинтересное молчание.

Мы с тобой, помнишь, говорили, что образование — это память. Это — память тоже. Это не цитирование прочитанного, это формулирование своего на базе прочитанного. Даже неточное цитирование — уже свое.

В суматохе, Миша, нельзя терять мысль. Мыслей не так много. Шуток миллионы, мыслей сотни, идей десятки, законов единицы. Их знают все.

Все знают одну идею темного человека.

От него ждут хотя бы небольшого самообразования, хотя бы впечатления от прочитанного. Только не от кино, кино не рождает в зрителе идею или мысль — только книга, она научит и здоровью, и силе воли, когда полистаешь кого-нибудь и прочитаешь у кого-нибудь.

Пусть твой сын будет образованным. И диплом тут ни при чем. Кстати, он должен знать, что в предложении «ни при чем» все слова пишутся раздельно.

Все! Мама нам оставила обед на кухне. Подогрей себе. Я вернусь поздно: много вызовов и мало лифтов. Пожми мне руку, и я пошел. Кстати, образованный счастлив в старости».

Михаил Жванецкий, "Разговоры с отцом"
Софи

Прогулка по Сухумской горе - часть I

Обещанная вам еще в сентябре прогулка.
Никак не могла собраться с мыслями и подписать все эти фотографии.
Но поскольку плохая погода располагает к любованию чем-нибудь солнечным, я наконец делюсь большой подборкой. Снимки на художественность, конечно, не претендуют, но как некий документ пригодятся.

Вперед!.. :)

Collapse )
Цветок

1999

В продолжение флэшмоба, подхваченного у Ягодки. ;)


Новогодняя ночь 1999 года. В шкафу - потрясающего бирюзового цвета костюм и маленькое черное платье – на выбор. Волосы я распустила: мне всегда казалось, что нет ничего красивее рассыпавшихся по плечам русых локонов.

 

Зимние каникулы. Ясное солнечное утро. Неожиданный звонок из школы и вопрос: «Вика, ты любишь романсы?» Люблю ли я? Не знаю. Я еще не знаю толком, что такое романсы. Но мне предлагают спеть два романса на стихи Пушкина. Это уже после их в последнюю минуту заберут, что станет обидой: лишить меня возможности спеть со сцены – нанести оскорбление неимоверное. Пока же песни - «Я встретил вас» и «Я помню чудное мгновенье». И любимая строка: «Я вас любил так искренно, так нежно». Все сердце мое погружалось в эти слова, в их трепетность и тонкость.

 

Февраль. Мне дарят книгу, которую я берегу как одну из драгоценностей домашней библиотеки – «Ирландские баллады» Томаса Мура, второе издание, прижизненное. Потрясающие гравюры на каждой странице и старый, не всегда понятный английский язык.

 

Апрель. Я впервые одела фигурные коньки. Я, боящаяся скорости, летела вдоль катка – все быстрее, быстрее. А потом упала, потому что испугалась, когда навстречу мне спиной поехал какой-то парень.

 

Май. Ледовые опыты не прошли незамеченными – у меня опухло колено, так что пришлось делать небольшую операцию. Как обычно, я была бодрее и веселее всех вокруг: операция - так операция. Это не повод грустить. И вот я помогаю медсестрам, учу химию (ох уж эти итоговые отметки), играю с детьми и безнадежно пытаюсь прочесть «Мертвые души».

 

Тогда же выходит песня Алсу «Весна»:

Старая, старая сказка:

В небе одна светит луна.

Самая странная тайна

Есть у меня одна…

Песня нравится мне до сих пор, в отличие от исполнительницы.

 

Июнь. Вручение промежуточных аттестатов. Ничего интересного – опять ни одной плохой отметки.

 

Июль-Август. Море. Абхазия. Двухэтажный дом с видом на горы. Тополь, в лунном свете кажущийся пушистым облаком. Небо, будто на полотнах Эпохи Возрождения.

Я учусь готовить рагу и пеламуш. Чуть не падаю с забора, собирая виноград – на приключения меня тянуло всегда. Прыгаю через костер по случаю Нанхуа – дня поминовения усопших. Конечно, плаваю, плаваю, плаваю. Собираю ракушки после шторма. Бегаю босиком. И смеюсь без устали.

 

Сентябрь. Каникулы остались в прошлом. В школе опять поменялся учитель русского и литературы. Значит, новый бой за знания. Конфронтация из-за Тургенева, из-за сочинения по «Грозе» Островского. Наконец, бой закончен – у нас тот педагог, которого выбрали мы сами.

 

Я учусь играть на гитаре. Первый опыт – романс «Две гитары», следом – «Ваше благородие» и «Отговорила роща золотая». Впервые выступаю с последней песней на школьном вечере. От волнения трясутся пальцы.

 

Расписание – напряженное. Трижды в неделю – занятия аэробикой. По выходным – бальные танцы. Среди недели – гитара, русский язык и литература, английский язык. Дней для праздности не остается. Свободного времени становится очень много – парадокс.

 

Впереди – новые увлечения, новые радости, новые открытия. Все еще впереди. J

Цветок

«Доживем до понедельника» (киноповесть о трех днях в одной школе)

«Счастье – это когда тебя понимают».
Эта фраза знакома с детства, но какая же она непонятная, неизвестная. Сколько всего нужно пережить, осмыслить, чтобы прийти к этой простой истине.
Счастье – это нечто личное, неповторимое, но объединенное этим «пониманием». Его нельзя украсть или купить, заслужить лестью и подхалимажем. Счастье – трепетная птица: чуть отвлечешься на повседневность, и она вырвется, улетит. Тогда ищи-свищи.

Синяя птица счастья – это ведь неспроста придумано. Помните, у Метерлинка: среди таких же синих птиц сновидений затерялась птица счастья. Но сновидения умирают на солнечном свете, а счастье только звонче начинает петь и ярче становится его оперение.

Счастье… Трудное слово.
Трудное для Ильи Петровича Мельникова, такого мудрого, глубокого, такого одинокого. Счастье – та же сказка. Кому, как не историку, знать это. А «в сказку ведут не поэты, а двери» - поется в старой песенке. Шаг к двери короткий, но нужна сила и смелость, чтобы сделать его. Вот ведь загадка: чем мудрее человек, чем больше в жизни трудностей преодолел, тем иногда труднее ему шагнуть.

Мельникову помогают его ученики, хотя и не знают об этом, а он помогает им. Поразительно, как порой пересекаются эти две роли: ученик и учитель. Может быть, потому, что опыт мешает видеть частности, детали, отдельные мазки на живописном полотне жизни. Вот и становится труднее взрослому сделать крохотное открытие: «человеку необходимо состояние влюбленности! В кого-нибудь или во что-нибудь. Всегда, всю дорогу...» А девятиклассник Генка Шестопал такое открытие делает.

"Это не вранье, не небылица:
Видели другие, видел я,
Как в ручную глупую синицу
Превратить пытались журавля...
Чтоб ему не видеть синей дали
И не отрываться от земли,
Грубо журавля окольцевали
И в журнал отметку занесли!
Спрятали в шкафу, связали крылья
Белой птице счастья моего,
Чтоб она дышала теплой пылью
И не замышляла ничего...
Но недаром птичка в небе крепла!
Дураки остались в дураках...
Сломанная клетка...
Кучка пепла...
А журавлик –
снова в облаках! "
Три дня – это много или мало? Для одних – промелькнут безразлично и памяти о себе не оставят. Зато для других эти же три быстротечных дня – будто три густо исписанных листа: в конце поставит автор уверенную точку и перевернут страницу. А в понедельник начнет все с белого листа.