Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Роберт и Анастасия

Вместо предисловия

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.
1948
Вл. Соколов
Цветок

Катастрофа!

В этом фильме стреляют, танцуют, вешаются, путают луну с солнцем и двадцать лет превращают в пятнадцать. "Катастрофа!" - повторяет один из персонажей. Ну да, обычно дело.


Знаете ли вы, что Эмира Кустурицу называют балканским Маркесом? Ох, не зря! В понедельник я посмотрела «Андерграунд» и должна заметить, что в том, что касается безумия (или, если хотите, магического реализма с постмодернизмом), Маркес в компании Бунюэля и Медема покуривают в сторонке. Абсурд до такой степени сконцентрирован в каждом кадре, что становится разумным, перехлестывает реальность и, как оказывается, отображает ее с поразительной точностью. Сумасшествие как высшая мудрость.

Снятое Кустурицей прекрасно, почти гениально, и, кажется, оно не просто в уме режиссера, но в крови сербского народа. Иначе картина не смогла бы два с половиной часа удерживать внимание зрителя, заставлять его хохотать, ужасаться, недоумевать, восхищаться, а в конце, смеясь, лить слезы. В отличие от латиноамериканских и испанских авторов, Кустурица не воспринимает смерть как венец сюжета и жизни и при том безусловную, хотя и художественно переосмысленную, трагедию. Она – данность, но… Черт возьми, музыку! И да здравствует жизнь – до, после и во время чего бы то ни было, даже смерти.


Делай, что должно, и будь, что будет – герои Кустурицы живут именно так, но без скорби или стоицизма - с надеждой. Вопреки всему. В девяносто девятом белградцы выходили на мосты – и это ли не отчаянное жизнелюбие? «Их бомбят, а они танцуют», - говорит о сербах один из героев «Балканского рубежа», и оказывается, что такое с ними не впервой, это природа сербского народа, буйная, яркая, жаждущая жизни, вобравшая в себя многое, сохранившая себя и… исполненная лиризма.

"И мы будем благодарны нашей новой стране, которая нас кормит. И солнцу, которое нам светит. И цветущим полям, которые будут напоминать нам о ковраx нашей прежней Родины. С болью, грустью и радостью мы будем вспоминать о нашей стране, когда станем рассказывать своим детям истории, которые, как сказки, начинаются со слов: "Была одна страна".
У этой истории нет конца".


Нет, это не Маркес. Ближе. Мне на ум приходит Фазиль Искандер, а балканский колорит порой слишком напоминает колорит моей малой Родины. И "Была одна страна" - это и о моей стране, которая осталась в сказках.


Меня не удивляет, что Эмир Кустурица не снял до сих пор ничего о последних трагических событиях на Балканах – как сказать о таком на языке абсурда? Как посмеяться в глаза такому, если прошло еще слишком мало времени? "Война еще не война, пока брат не поднимет руку на брата". Вот это и есть катастрофа - без восклицательного знака. А боль иногда и не проходит - только забирается глубже. Что остается? Мы, только мы сами, наши песни и еще немножко надежды.

"- Прости меня, кум!
- Простить могу, но забыть - вряд ли!"
Барбра Стрейзанд

(no subject)

Ох, Стирпайк, что же ты наделал!

"Не понимал Стирпайк одного: смерть Баркентина, ночной ужас огня и тухлой воды замкового рва и последовавший за ними долгий бред изменили его. Все, что он думал теперь о себе, имело основой предположение, будто он – все тот же Стирпайк, что и несколькими годами раньше. Но он уже не был тем юношей. Часть его сгорела в огне. Другая безвозвратно потонула во рву. Бесстрашие Стирпайка больше не было безграничным – оно сжалось, обратившись в окаменевший кулак.

Он стал подлее, раздражительнее, нетерпеливее в своей жажде окончательной власти, достигнуть которой можно, лишь устранив всех соперников; и если у него и были когда-нибудь хоть какие-то принципы, какая-то любовь к чему бы то ни было – хотя бы к его обезьянке, книге, рукояти шпаги – даже она выгорела и утонула...

Он снова стал собою или, быть может, перестал им быть...

Будущее его рухнуло. Годы, потраченные на то, чтобы забраться наверх, на составление сложных планов, – все они пошли прахом. Багровое облако заклубилось в его голове. Тело затрепетало в подобии похоти. В чувственной жажде неудержимого зла. В головокружительной гордости человека, открыто и одиноко противостоящего неисчислимому войску. Одинокого, никем не любимого, губительного, смертоносного – человека, более не нуждающегося в компромиссах, человека, которому незачем больше хитрить".



"Долгое время она не говорила ни с кем, не покидала своей комнаты, где, неспособная плакать, изнемогала от чувств, бушевавших в ней в поисках хоть какого-нибудь естественного выхода. Поначалу Фуксия ощущала лишь последствия удара, боль от полученной раны. Руки ее подергивались, дрожали. Беспросветная, гнетущая тьма затопляла рассудок. Жить ей не хотелось совсем. Боль в груди терзала ее. Огромный страх словно заполнил грудную клетку – шар боли, все росший и росший. В первую неделю после получения страшного известия она не могла заснуть. А затем в нее проникло подобие ожесточения. Нечто такое, чего она никогда в себе не знала. Оно пришло защитить ее. Необходимое. Оно помогло ей исполниться горечи. И Фуксия стала душить в зародыше всякую, столь для нее естественную, мысль о любви...

– Титус, – сказала Фуксия, – иди сюда.
Он подошел к сестре, руки его дрожали.
– Я люблю тебя, Титус, но я ничего не чувствую, совсем ничего. Я мертва. Даже ты умер во мне. Я знаю, что люблю тебя. Только тебя одного, но я ничего не чувствую и чувствовать не хочу. Хватит, меня уже тошнит от чувств… я боюсь их".
(Мервин Пик, "Горменгаст")
Роберт и Анастасия

(no subject)

Это самое пронзительное, горькое и прекрасное, что читала я у Грина.

Collapse )
- Да понимаешь ли ты, чего хочет он перед смертью? - зашипел Стомадор. - Даже мне этого не сказать, хотя в такую сумасшедшую ночь мои мысли проснулись на всю жизнь! Он хочет вздохнуть - слышишь? - вздохнуть всем сердцем, вздохнуть навсегда! Молчи! Молчи! Это я приведу последнего, неизвестного друга, такого же, как его светлый бред! - в исступлении шептал Стомадор, утирая слезы и чувствуя силы разбудить целый город. - О ночь, - сказал он, стремясь освободиться от переполнивших его чувств, - создай существо из лучей и улыбок, из милосердия и заботы, потому что такова душа несчастного, готового умереть от руки нечестивых! Что мы будем болтать. Стой у тюремного выхода и стреляй, если понадобится!
Collapse )

Густая листва низких пальм шумела и колыхалась от горячего ветра, далеко играл оркестр мавританской ротонды; его звуки отдалялись ветром, иногда лишь звуча явственно и тревожно, как слова, бросаемые в дверь человеком, уходящим навсегда, далеко. Почти не было прохожих в этот час ночи; на конце бульвара одна явственная женская фигура в черной мантилье приближалась к ступеням; как звезды, блеснули ее глаза.

- Жизнь, остановись ради смерти! - крикнул Стомадор, бросаясь к ней. - Кто бы вы ни были, выслушайте голос самого отчаяния! Дело идет о приговоренном к смерти. Я не пьян, не безумен, и я сразу поверил в вас. Не обманите меня!"

Александр Грин, "Дорога никуда"



"- Клянусь терновым венцом! Вы - настоящие мужчины! - произнесла Консуэло..."
Барбра Стрейзанд

Доктор Кто: Смерть в раю

[Спойлеры!]"Мавр сделал свое дело, мавр может уходить".
Это про Дэнни Пинка.

Заканчивается восьмой сезон "Доктора", Мисси-Поппинс-Шапокляк куда-то испарилась, впереди только рождественский выпуск, в наличии неизвестный ребенок. Дэнни умер, стал сайберменом, опять умер, позвонил с "небес", сказал, что не приедет. И что? Хм, это было почти душещипательно: железный человек, тяжелой рукой обнимающий хрупкую деву. Обнимашек в серии было предостаточно, даже один поцелуйчик, а вот огня (хотя бы огонька) - в дефиците.

Я никогда не кайфовала от Мастера, но Джон Симм был искрометен. И "его" серии отличались балансом драматизма, юмора, сентиментальности и героизма. Моффат, елки-палки, зачем после такой классной серии про лес скатываться в нагромождение нержавеющей стали? Я даже не про киберлюдей, а про то, что опять рассудочно соединили картинку, а душу вдохнуть забыли.

Вот тут написано:


"У приключения новое лицо". А нет приключения - есть набор событий.

Окей, подожду до Рождества - не зря же нам показали Санту. В конце концов, где-то есть Галлифрей... А, упс, Доктор и Клара врут друг другу.


Занятное наблюдение: иногда объятия нужны для того, чтобы спрятать лицо и солгать. Очевидное: иногда проще и полезнее сказать правду, в том числе себе. И не стану спорить: боль может быть даром. Хотя "даром" ли: боль - сама по себе плата за душу.

Эмммм, а Доктор-шотландец хоть раз примерит килт?
Софи

Слышащий да услышит

Возможно, у кого-то из вас (и даже у многих) появится мысль или оформится фраза о моей непонятной "зацикленности" на Абхазии. Это слово очень болезненно задело меня сегодня, и несколько часов я возвращалась к мысли о том, почему один человек слышит другого искаженно и в короткой фразе прочитывает совсем не то, что в нее вложено.



У каждого из нас есть в этом мире место, которое зовется Родиной. Большой Родиной и малой Родиной. И разрыв с обоими для нас подчас труден и схож с нестерпимо ноющей рваной раной. В иных же случаях прощание происходит просто или напоминает боль тупую, которую можно заглушить.



Я не видела войны в самом страшном ее воплощении, но я помню утро 14 августа 1992 года, когда папа в камуфляже прибежал домой и сказал маме: "Танки в двух кварталах. Десять минут на сборы. Бери только ценные вещи и документы". Никто из нас (может, за исключением папы) не знал, что в прежний дом мы не вернемся.



Я помню, как через пару дней в Гудауте у нас останавливались солдаты и девочка-медсестра. Ее имя я так и не знаю. Она подарила мне зеркальце - одну из самых дорогих вещей для моего сердца. 14 декабря 1992 медсестра погибла в вертолете над высокогорным селом Лата.



Помню, как мама со слезами на глазах кинулась к папе, вышедшему по горам со своей группой из окружения. Папа пробыл с нами всего пару часов и опять отправился в бой. Я могу только догадываться, какое мужество проявил он, защищая нашу страну.



Помню горсть земли, завязанную в вышитую салфетку, которую мама спрятала в вещах за час до посадки на транспортный самолет с эвакуирующимися семьями российских военных.



Помню, как услышала уже в Москве по новостям, что через четыре дня война закончится. Я тут же стала складывать в сумку из-под парашюта свои нехитрые детские вещички.



Помню открытки с видами Абхазии и фотографии, приносимые и присылаемые друзьями и родственниками - осколки памяти о прежних днях. Слезы знакомой девочки, пришедшей в гости и вспомнившей в разговоре что-то о войне.



И первую поездку в Абхазию родителей в девяносто седьмом. И мертвые после четырех часов дня улицы Сухума в девяносто восьмом. И руины, и женщин с тачками на границе. И море, вечное море, поглотившее когда-то Диоскурию. И встречи, и собирание крупиц прежней жизни, и отчаяние людей, и их рассказы, и новый мир, который не хотел строиться. Новый мир ,который, как мне иногда кажется, просто-напросто агонизирует на руинах прежней Абхазии.



Помню, как в первый день в Сухуме ныла, что хочу домой, а мама, расчесывая мои косы, сказала твердо "Здесь твой дом!" И я поняла это как-то вдруг и начала запоминать каждую мелочь, которая была до войны и сохранилась после.



Помню и чувствую до сих пор гордость каждого нового всплеска возрождения, каждой новой надежды. И природу, которая заглаживает все - и разрушенные дома, и следы пуль на стенах, и даже могилы погибших ребят.



Тысячи людей были вырваны из налаженной, почти счастливой жизни. Самой обыкновенной жизни в самом обыкновенном, но лучшем из городов. Война все перемешала и изуродовала. Она заставила яснее понять, что такое Родина и что такое боль за нее.



Так что, пожалуйста, не называйте это зацикленностью. Мне не описать, как больно уезжать из земли, которая тянет тебя за все жилы, за все мыщцы назад. И не знать, смогу ли я жить среди изменившихся, других людей и терпеть, радуясь и страдая, и приносить столько же добра и пользы людям, сколько приносит мой отец день за днем.



Мне не объяснить, почему сейчас я плачу навзрыд, а по телефону говорю родителям, что у меня все замечательно. Почему весь вечер читаю воспоминания людей и выкладываю фотографии, и думаю, и собираю все-все-все и мучаюсь из-за этого слова "зацикленность".



Абхазия для меня не курорт и красивое место, не просто колыбель двадцатипятивековой истории. Это моя страна, которая находится на грани жизни и смерти. Которая в сотый раз пытается вырваться из болот. Мне очень страшно за нее и за всех, кого я люблю. Мне стыдно, что я не сделала для нее еще ничего.



И хотя бы здесь, в узком пространстве дневника я хочу выразить, как она прекрасна - без сравнения с другими уголками мира, не менее красивыми, не менее ценными, но чужими, потому что не там три поколения моей семьи любили и боролись. И в слове "чужой" нет ничего дурного - только попытка объяснить, что на другие места я всегда буду смотреть со стороны, а не изнутри.



Я не хочу никого задеть и ни в коем случае не переубеждаю в чем-то. Этот пост - не укор и не обида, а всего навсего просьба понять.



Ведь есть весь мир с его чудесами, которые стоит изведать, и есть Родина, которая единственна и куда возвращается рано или поздно каждый - сердцем, умом или телом. Родина, куда я пытаюсь вернуться с каждым новым рассказом о ней.
Цветок

Одно мгновение

Знаете, это удивительно: тебе снится кто-то, о ком ты не вспоминала, кого нет в этом мире уже несколько десятилетий. И после ты узнаешь, что в этот день у него был бы 85-й день рождения.

Жерар Филипп был одним из самых ярких, талантливых и красивых актеров послевоенной Франции. Фанфан-тюльпан, Жюльен Соррель, князь Мышкин, Сид... - его великие роли можно было бы перечислять долго. И пересматривать старые фильмы, любимые среди которых, без сомнения - "Фанфан-тюльпан" и "Большие маневры".

Он прожил короткую жизнь великого актера - 37 лет, только 16 из которых он посвятил сцене.

Спустя четыре года после его смерти Анн Филипп, вдова Жерара, издала книгу воспоминаний "Одно мгновение" - оду прекрасной любви, переживать которую ей теперь предстояло в одиночестве.

"Что такое любовь? Это источник, начало источника, это когда мир становится богатым, это восхищение, это чувство, будто ты впервые встретился с чудом и в то же время уже знаком с ним, это возвращение в потерянный рай, помирение тела с духом, ощущение нашей силы и нашей хрупкости, привязанность к жизни и отсутствие страха перед смертью, вера, непоколебимая и вместе с тем неустойчивая, переходящая, которую каждый день нужно завоевывать заново...

Некоторые говорят мне, что, когда люди слишком хорошо знают друг друга, это убивает любовь. Тайна необходима любви, как зерну - лучи солнца. Но ведь лелеять тайну, пестовать ее - значит признать ее хрупкость. Нет, тайны не должно быть, ее нужно раскрыть. Но чем глубже мы проникаем в нее, тем больше убеждаемся, что она существует.

Я смотрю, как ты спишь; мир, в котором ты сейчас пребываешь, улыбка в уголках твоих губ, чуть вздрагивающие ресницы, твое обнаженное и беспомощное тело - это и есть тайна.

Я плаваю в теплой и прозрачной воде. Ты где-то рядом, я жду, когда ты появишься в проеме двери, увитой глициниями. Ты говоришь мне "доброе утро", я знаю, что тебе снилось, с какими мыслями ты проснулся, и все-таки ты - тайна..."

Такие простые и красивые слова, за которыми видны переживания, беспредельная грусть, мгновения спокойного счастья и благодарность за них.