Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

Роберт и Анастасия

Вместо предисловия

Как я хочу, чтоб строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Чтоб из распахнутой страницы,
Как из открытого окна,
Раздался свет, запели птицы,
Дохнула жизни глубина.
1948
Вл. Соколов
Цветок

Прямиком из Хогвартса

В конце марта я отнесла в близлежащую библиотеку стопку книг и взамен сделала пару снимков библиотечной витрины.

Рон, Гермиона и Гарри смотрят на котлован перед нашим домом


Гермиона к стройке относится с сарказмом.



Гарри мог бы всех этих сваезабивальщиков и разогнать волшебной палочкой - они нам старательно портят вид из окон.



А Рон вообще думает о чем-то постороннем.

Цветок

Ступай вперед, Тир-Фа-Фойнн

Терри Пратчетт, конечно, знал, что "Корона пастуха" будет его последней книгой. И ему наверняка было не очень-то весело - не оттого, что он жалел себя, а потому что мир этот чертовски интересен, особенно если любить его и воссоздавать, шутливо и совершенно серьезно, в виде Диска, покоящегося на спинах четырех слонов, стоящих на спине плывущего сквозь космические дали Великого А'Туина. Пратчетт очень любил жизнь и людей, иначе у него ничего не получилось бы с Плоским Миром, и ему грустно было прощаться со всем этим и с нами, но он сумел это сделать с великим достоинством, оставив после себя не точку, а новую историю, развертывающую себя самостоятельно.


Есть вещи, смеяться над которыми не получается, но это не отменяет и не делает лишней иронию. "Корона пастуха" начинает со смерти Матушки Ветровоск. Ведьмы знают свой час, и Матушка подготовилась к нему со всем тщанием: до блеска вымыла домик, позаботилась о пчелах и козах, подрезала кусты и надела лучшее платье. Цвета ночи, разумеется. Об этом было нелегко читать - точно так же нелегко (нет, гораздо больнее) прощаться со всеми, кто тебе дорог. Книжное прощание - это такое же навсегда, и, сколько ни перечитывай потом любимые истории, не вернутся ни Сомс Форсайт, ни Уилл Трейнор, ни Эсме Ветровоск. Это будут всего лишь истории из прошлого. Но мы-то - в настоящем, нам нужно делать то, что нужно, заниматься будничными делами, смотреть дальше, смеяться, грустить, негодовать, отстаивать все имеющее мало-мальский смысл. И Терри Пратчетт подталкивает нас к этому. Он учит нас отпускать прошлое, но не забывать о нем. Прошлое - отличный фундамент для того, чтобы сделать что-то по-своему.... и от души рассмеяться, когда все будет к этому готово.

Этот роман никак не назвать искрометным, но остроумия в нем предостаточно. Пратчетт уходит вместе с Матушкой Ветровоск, перебросившись парой фраз со Смертью и подмигнув нам. Он запускает новый виток истории, и кто справится с этим лучше, чем Тиффани Болит! Чудесная девочка... нет, уже Женщина: влюбленная, любимая, принимающая решения, покладистая, но грозная в праведном гневе, не опережающая будущее, первая среди равных. Коронованная пастушка и большая умница. Она принадлежит Мелу, ее имя означает "Земля под волной", и это самое главное: земля и имя как сущность и единое целое.

А теперь прочь серьезность. Пратчетт поклонился, простился и начал рассказывать отличную историю, закрывающую старые двери и открывающую новые. Он пустил поезд в пять двадцать пять из Двурубах, и по стальных сияющим рельсам тот покатился в наше с вами будущее. А Нянюшка Ягг уже затеяла пляски. "От танцев, - заявила она, - мир вертится. А еще быстрее он вертится, если хлебнуть укипавловки".

Кривенс, как все завертелось! Пакостники-эльфы надумали вернуться, миссис Иервиг демонстрирует свою значимость (а она не так проста, ребятки), мужчины решили стать ведьмами, а женщ... дочери Фиглов - воинами. Знаете ли, "принцессе не обязательно быть голубоглазой и носить обувь размера меньшего, чем ее возраст". И еще старики стали строить ГАРАЖИ - эта идея понравилась даже Королю эльфов.

Мир меняется - только поспевай за ним. "И пускай руны судьбы защитят нас всех, - добавила миссис Иервиг, просто чтобы последнее слово осталось за ней".
Д и М

(no subject)

"Долгим взглядом посмотрела Эовин на Фарамира, а тот промолвил:
— Эовин, не гнушайся жалостью, это дар благородного сердца! А мой тебе дар — иной, хоть он и сродни жалости. Ты — царевна-воительница, и слава твоя не померкнет вовеки; но ты, дорогая, прекраснее всех на свете, и даже эльфийская речь бессильна описать твою красоту. И я тебя люблю. Прежде меня тронуло твое горе, нынче же знаю: будь ты как угодно весела и беспечна, будь ты даже беспечальной княжной гондорской, все равно я любил бы тебя. Ты не любишь меня, Эовин?
Сердце ее дрогнуло, и увиделось все по-иному, будто вдруг минула зима и разлился солнечный свет".

Дж.Р.Р. Толкин, "Властелин колец" (перевод В.С. Муравьева, А.А. Кистяковского)

Цветок

(no subject)

До чего неожиданно было встретить у Пратчетта сравнение одной из, хм, цитаделей Плоского мира с замком Горменгаст, созданным воображением Мервина Пика:

"Ланкрский замок был выстроен архитектором, который находился под сильным впечатлением от Горменгаста, однако так и не сумел привлечь в строительство необходимые средства. И все-таки он почти совершил невозможное, вылепив из дешевых башен, фундамента со скидкой, контрфорсов с сезонной распродажи, уцененных амбразур, подержанных горгулий, бастионов по прямым поставкам, доступных погребов и казематов с оптовой базы некое ажурное пирожное, которое тянуло на полноценный замок, если бы можно было поручиться за надежность его перекрытий или за то, что примененный архитектором тип известки выдержит по крайней мере легкий дождик". (Терри Пратчетт, "Вещие сестрички")


Первый роман трилогии Пика как раз открывается строками о главном герое книги - необъятном, немыслимом замке:

"Горменгаст, то есть главная глыба изначального камня, взятый сам по себе, возможно, являл бы какие-то громоздкие архитектурные достоинства, если бы можно было отвлечься от его окружения – от жалких жилищ, заразной сыпью облегших его внешние стены". (Мервин Пик, "Горменгаст")
Цветок

(no subject)


Из альбома The Art of Discoworld by Paul Kidby

"Леонард Щеботанский был совсем не старым. Он относился к тем людям, которые начинают выглядеть почтенными в возрасте тридцати лет и, вероятно, точно так же будут выглядеть в девяносто. И лысым, если говорить честно, он не был. Просто его голова выросла из волос и возвышалась над ними, как величественный каменный купол над лесом.

Идеи порхают по вселенной туда-сюда. Главная их цель – если у идей, конечно, есть цель – это попасть в нужный ум в нужном месте в нужное время. Они задевают нужный нейрон, возникает цепная реакция, и через короткий промежуток времени кто-то уже щурится от света телевизионных софитов, сам недоумевая, и как это он додумался продавать хлеб в первозданном, донарезанном, виде.

Леонард Щеботанский знал о существовании вдохновляющих идей не понаслышке. Одним из его ранних изобретений стал заземленный ночной колпак, который он придумал в надежде на то, что эти треклятые идеи перестанут оставлять раскаленные добела следы в его измученном воображении. Однако колпак почти не помогал. Леонард из личного опыта знал, как стыдно просыпаться на простынях, испещренных эскизами неизвестных осадных машин и новейших устройств для чистки яблок.

Род Щеботанских был достаточно богат, и молодой Леонард учился во многих школах, откуда вынес огромный мешок разнообразных знаний, несмотря на привычку пялиться в окно и зарисовывать полет птиц. Леонард Щеботанский относился к категории тех несчастных людей, чья судьба – пребывать в неизбывном восхищении миром, его устройством, вкусом, формой и движением…"

Терри Пратчетт, "К оружию! К оружию!"


Леонард Щеботанский и Мона Ягг в молодости
Цветок

(no subject)

"— Я‑то думал, все знают Леонарда Щеботанского. Он был несколько не в своем уме. Но невероятно гениален.
— Он был алхимиком?
<...>
— Леонард? О нет, он ни в какой Гильдии не состоял. Или же состоял во всех Гильдиях сразу. Это как посмотреть. Он многое успел. Он ХАЛТУРИЛ, если понимаешь, что я имею в виду.
— Не понимаю.
— Немного писал картины, возился с механизмами. Занимался всем подряд.
<...>
— А это, — махнул рукой Зильберкит, — формула… впрочем, тебе я могу сказать, она уже не является тайной… Это формула, как мы его называем, порошка №1. Сера, селитра и уголь. Используется в фейерверках. Любой дурак может сделать. Правда, выглядит она как‑то странно. Написана задом наперед.
— А вот это очень важно, — прошипел Дуббинс троллю.
— О нет, вспомнил, — тут же поправился Зильберкит. — Он же всегда так писал. Странный был человек, но очень, очень талантливый. Ты видел портрет Моны Ягг его кисти?
— По‑моему, нет.
<...>


— Ее зубы буквально следуют за тобой по всему залу. Поразительно. На самом деле некоторые утверждают, будто бы эти зубы преследовали их до самого дома.
Collapse )

Терри Пратчетт, "К оружию! К оружию!"
El Mar

(no subject)

Мне очень по нраву атеизм Терри Пратчетта: он ироничный и... наполненный верой. Просто очень разумной, очень необычной и столь же простой. Он не верит в бога, но он верит - в нечто особенное. Помните, я уже писала об этом в отзыве на "Когда-то мы были дельфинами"?

А вот кое-что из "Последнего континента":
"Между создателем и богом большая разница. Работа создателей не из легких, ведь они создают места. А богов создают люди. И это многое объясняет".

Или:
"— Однако, — произнес бог, <...> — чтобы создать нечто действительно серьезное, мне необходимо найти способ как-то организовать процесс. <...> Они должны эволюционировать самостоятельно. В этом-то весь и смысл. Я не должен заниматься ВСЕМ".

А ведь так и есть, именно так.

Что до произведений Пратчетта в целом, то и поняла один момент: они не столько делятся на менее и более удачные, сколько адресованы разным читателям. Даже не так: они говорят о разном и по-разному, а следовательно не могут быть одинаково искрометными и жизнеутверждающими. Иногад Пратчетт серьезен - а ведь и не заметишь этого за бесконечной игрой слов и шутками. Я думаю, время от времени ему еще и горько, и юмористически-фэнтезийный текст трансформирует это, иносказывает.
Красавица и Чудовище

"Сумеречная сага" Стефани Майер: жизнь и душа на фоне любви

Вампир может быть уничтожен, но ему не суждено умереть, состариться, подарить новую жизнь и проститься с нею. Но при этом, превращаясь в вампира, человек становится необыкновенно красив, быстр, зорок, а качества, присущие его прошлой сущности, усиливаются. Но остается ли жива душа человека, переродившегося в вампира?

Много раз касаясь этого вопроса, Стефани Майер не отвечает прямо, но концепция ее очерчена весьма ярко.

Человек не противопоставляется вампиру. Для них возможно единство через преодоление. И история любви Эдварда Каллена и Беллы Свон в полной мере раскрывает эту идею.

Если продолжить мысль самой писательницы, Эдвард воплощает для Беллы недоступный плод, удовольствие и сложное счастье, ради которых следует пройти определенный путь, требующий способности в равной мере принимать и отдавать. И цель этого пути находится вовне самой героини.

Но при этом она стремится к некоей целостности – как внутри себя, так и между собой и своим избранником. Тогда цель перемещается вовнутрь. Становление личности и духа определяют движение Беллы и Эдварда навстречу друг другу.

Что если эти герои – две стороны одной медали: тело и душа? И то, что таится в сердце и мыслях Беллы, воплощает Эдвард? Тогда меняется сама суть перерождения: человек отказывается от смертной оболочки в пользу души.

Вампир – и есть воплощенная душа, прошедшая через подобие смерти. Бессмертная душа, которая может быть уничтожена.

Спрятанное за границами человеческой жизни, доступно вампирам сполна – знания, сила, верность, а в равной мере качества не вполне благородные. Потому-то заложенные изначально способности и воплощаются в особый дар, открывая суть души того человека, кем вампир был прежде.

Вместе с тем, и душа должна взрослеть, меняться. Взглянем на клан Вольтури – их существование, неизменное веками, привело к тому, что затуманились глаза и мысли, а жажда власти и интриг пересилила все прочее.

Клан Калленов, напротив, выбрал семейные ценности и, пожалуй, милосердие, терпимость. Каждый из них живет ради чего-то или кого-то и при этом учится опираться на совесть, рассудительность и то, что принято называть движениями души. Инстинкты уступают место чувствам.

Белла Свон – не из их числа, но мечтает войти в семью вампиров. Поначалу желание ее чересчур импульсивно, продиктовано юношеским максимализмом. Но на протяжении повествования мы наблюдаем, как девушка понимает и принимает всю ответственность подобного шага.

Говоря иными словами, ее собственная душа только начала пробуждаться и недостаточно окрепла для немедленного изменения. Путь Беллы – особенен и в то же время весьма понятен. Она становится вампиром только после рождения ребенка. То есть после того, как сможет сама принести новую жизнь взамен своей.

Материнство – это всегда преображение. В «Сумеречной саге» оно показано в своеобразной метафорической форме: за рождением следует отказ от смертной оболочки и приятие новой сущности – через боль и откровения. А после весь мир оказывается для Беллы другим, столь же преображенным. Она видит его новыми глазами, чувствует новым сердцем. Вернее, сердца у нее теперь нет, но зато душа, которая раньше была спрятана в человеческом теле, теперь открыта в полной мере.

Белла Свон, Красавица-Лебедь. Имя теперь в полной мере отражает новый облик героини.

С этого момента связь ее и Эдварда становится неразрывной и гораздо более проникновенной, чем прежде. «Душа с душою говорит» - без преград и условностей. Поэтому и финал саги правилен и прекрасен: Белла научилась пускать Эдварда в свои мысли, приподнимать тот единственный занавес, который остался между ними и который иногда все же необходим. Чтобы оставалась тайна для «маленькой, но идеальной части их вечности».
Цветок

Подарок

Мне подарили стихи, написанные под впечатлением от моего опуса о грифонах Абхазии.

Л.М. Ткаченко
Сухум... Каскад фонтанистый...

                                    Посвящаю Виктории,
                                   соратнику литературных воскресников


Глазница Евразии,
             где моря синева –
Вершины гор Абхазии,
             кавказские снега.

Субтропики особые –
             кавказский изумруд.
Грифоны камнезобые
             абхазов берегут.

Орлы крылатогрозные
             срывают камнепад.
Мужчины здесь серьезные,
             абхазец гостю рад.

Здесь женщины изысканно,
             потупив нежный взор,
Танцуют всласть неистово:
             не танец, а костер.

Здесь рай земной. Торжественно
             чтут предков, вина пьют,
В Абхазии божественно
             на праздники поют.

Культуру греки сеяли,
            в родство они вошли.
Здесь дети Моисеевы
            на Припонтиду шли.

Сухум… каскад фонтанистый…
            Грифоны стали в ряд.
В высоком небе аисты
           на Север вдаль летят.

P.S. Я могла бы поспорить касательно ряда моментов, но делать этого не буду. Подарок уж больно неожиданный и приятный.